Серебрянный век

В каждой мимолетности вижу я миры,

Полные  изменчивой радужной игры. 

Не  кляните, мудрые. Что  вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня,

Я ведь только облачко. Видите, плыву.

И зову мечтателей…  Вас я не зову!

Брюсов  создал мужскую поэзию, Бальмонт –  женскую, мелькнув на поэтическом небосклоне экзотической птицей.

Я ненавижу человечество,

Я от него бегу, спеша.

Мое единое отечество  – 

Моя пустынная душа. 

С людьми скучаю до чрезмерности,

Одно  и то же вижу в них.

Желаю случая, неверности,

Влюблен в движение и в  стих. 

О, как люблю, люблю  случайности.

Внезапно  взятый поцелуй,

И весь восторг –  до сладкой крайности,

И стих, в котором  пенье струй.

4. Федор Сологуб. Разные судьбы бывают у поэтов. Одни, подобно Блоку, вступают в историю бурными юношами и, бросившись в испепеляющее пламя своей эпохи, гибнут вместе с ней. Но есть другая судьба – другие поэты. Они начинают свой путь среди предрассветного сумрака и тишины, идут медленно и осторожно, почти ощутимо, - зато сохранят свои силы до самого вечера жизни, который застанет их все так же спокойно идущими своей дорогой, хотя и со старческим посохом в руке. Судьба дает им горькую усладу. Такую судьбу история даровала некогда Жуковскому, Фету, потом Ф. Сологубу. Звали его колдуном, ведуном, чародеем. На людях он точно отсутствовал, слушал – и не слышал. Был радушным хозяином, но жажда одиночества была в нем сильнее гостеприимства. Он никогда не был молод и не старел. Сологуб писал очень много, быть может – слишком.  Число его стихотворений выражается цифрой во всяком случае четырехзначной.

  Федор Кузьмич Тетерников (это его настоящее  имя) родился 17 февраля 1863 года в Петербурге в чисто-пролетарской семье: отец его  был портным из Полтавской губернии, мать – крестьянка. Отец умер, когда Сологубу было четыре года, мать служила прислугой и поставила сына на ноги. В доме Агаповых, у которых служила мать поэта, с детских лет он слышал рассказы о старине, музыку, пение знаменитых артистов, читал много книг. Здесь он полюбил искусство и театр. Поэт много читал, особенно увлекался "Робинзоном" и "Дон-Кихотом", которые знал почти наизусть. Федор Сологуб сначала учился в уездном училище, потом в Петербургском учительском институте, по окончании которого работал учителем. В 1892 году поэт переехал в Петербург, сблизился с группой Мережковского и Гиппиус и вскоре стал одной из видных фигур в группе символистов. Его творения были очень стройными, легкими, лишенными стилистической пестроты или разноголосицы. Стихи самых разных эпох и отдаленных годов не только вполне уживались друг с другом, но и казались написанными одновременно. Его мастерству не был сужден закат. Он умер в полноте творческих сил, мастером трудолюбивым и строгим к себе.

  Над безумием шумной столицы

  В темном небе сияла  луна,

  И далеких светил вереницы,

  Как веденья прекрасного сна. 

  Но  толпа проходила  беспечно,

  И на звезды никто не глядел,

  И союз их, вещающий вечно,

  Безответно  и праздно горел. 

  И один лишь скиталец покорный

  Подымал к ним глаза  от земли,

  Но  спасти от погибели черной

  Их  вещанья его не могли.

5. Александр Блок. О своей первой встрече с этим тогда еще студентом, Зинаида Гиппиус оставила такие воспоминания: "Блок не кажется мне красивым. Над узким высоким лбом (все в лице и в нем самом – узкое и высокое, хотя он среднего роста) – густая шапка коричневых волос. Лицо прямое, неподвижное, такое спокойное, точно оно из дерева или из камня. Очень интересное лицо. Движений мало, и голос под стать: он мне кажется тоже "узким", но он при этом низкий и такой глухой, как будто идет из глубокого-глубокого колодца. Каждое слово Блок произносит медленно и с усилием, точно отрываясь от какого-то раздумья. В спокойствии серых невнимательных глаз есть что-то милое, детское, не страшное. Главная притягательность Блока в его трагичности, его незащищенности. Пред поэтом стояли два сфинкса, заставляющие его " петь и плясать" своими неразрешенными загадками: Россия и его собственная душа. Первый – некрасовский, второй – лермонтовский. И часто, очень часто Блок показывал их, слитых в одно, органически нераздельных. Блок стал одним из чудотворцев русского стиха: он сбросил иго точных рифм, нашел зависимость рифмы от разбега строки, его ассонансы, вкрапленные в сплошь рифмованные строфы, да и не только ассонансы, но и просто неверные рифмы имели колоссальный эффект. Обыкновенно поэт отдает людям свои творения. Блок отдал людям самого себя.

О, я хочу безумно  жить:

Все сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

Не  сбывшееся – воплотить! 

Пусть душит жизни сон  тяжелый.

Пусть задыхаюсь в этом сне, -

Быть  может, юноша веселый

В грядущем скажет обо мне:

         Простим угрюмство – разве это

Сокрытый  двигатель его?

Он  весь – дитя добра  и света,

Он  весь – свободы  торжество!

    Они жили и творили на изломе века, смело  отражали себя в бесконечных зеркалах поэзии, создавали свои лирические миры и вживались в реально  существующий, врастая в него плотью, но не всегда душами. Они искали, теряли, находили, любили, ненавидели, ошибались… Но строки их, хлесткие и чарующие, мистические и обволакивающие, губительные и спасающие, живы, когда авторы их давно уже отошли в "мир иной". Но это лишь физический уход, а души их остались промеж живых людей. Они бродят, тоскуя и скорбя, в своем безмолвии. Но стихи их кричат и шепчут. Они живы, они – навсегда!

    Мне грезились сны  золотые!

    Проснулся – и жизнь увидал…

    И мрачным мне мир  показался,

    Как будто он траурным стал. 

    Мне виделся сон нехороший!

    Проснулся…на  мир поглядел:

    Задумчив  и в траур окутан,

    Мир больше, чем прежде, темнел. 

    И думалось мне: Отчего бы – 

    В нас, в людях, рассудок силен – 

    На  сны не взглянуть, как на правду,

    На  жизнь не взглянуть, как на сон!  К. Случевский

Глава 4. Власть над миром или властвование вместе с миром.

    Русский символизм разбился на две друг на друга разнящиеся группы. Он двойствен. И в то же время он един. Есть нечто  основное, что объединяет в одно большое и сложное целое поэзию Сологуба и Иванова, Минского и Белого, Гиппиус и Блока, на первый взгляд столь различных по своей сущности. Есть нечто, что может быть "вынесено за скобки" и что дает возможность уяснить особенности русского символизма до конца.

    "В  то время как поэты – реалисты  рассматривают мир наивно, как  простые наблюдатели, подчиняясь вещественной его основе, поэты – символисты, пересоздавая вещественность сложной своей впечатлительностью, властвуют над миром и проникают в его мистерии, - говорит Бальмонт. – Реалисты всегда являются простыми наблюдателями, символисты – всегда мыслителями. Реалисты всегда охвачены, как прибоем, конкретной жизнью, за которой они не видят ничего, - символисты, отрешенные от реальной действительности, видят в ней только свою мечту, они смотрят на жизнь из окна".

    В таком же духе высказывается и  А. Белый: "Не событиями захвачено все существо человека, а символами иного. Искусство должно учить видеть Вечное; сорвана, разбита безукоризненная окаменелая маска классического искусства."

    Поэтому закономерно и логично звучат слова поэта: "Я не символист, если слова мои не вызывают в слушателе чувства связи между тем, что есть его "я" и тем, что он зовет "не я", - связи вещей, эмпирически разделенных, если мои слова не убеждают его непосредственно в существовании скрытой жизни там, где разум его не подозревал жизни. Я не символист, если слова мои равны себе, если они – не эхо иных звуков. "

    Двойник.

    Не  я, и не он, и не ты.

    И то же что я, и не то же:

    Так были мы где-то похожи,

    Что наши смешивались  черты. 

    В сомненьи кипит еще  спор,

    Но  слиты незримой чертой,

    Одной мы живем и мечтой,

    Мечтою  разлуки с тех  пор. 

    Горячешный  сон взволновал

    Обманом вторых очертаний,

    Но  чем я глядел неустанней,

    Тем ярче себя ж узнавал. 

    Лишь  полога ночи немой

    Порой отразит колыханье

    Мое и другое дыханье,

    Бой сердца и мой и  не мой… 

    И в мутном круженьи годин,

    Все чаще вопрос меня мучит:

    Когда, наконец, нас разлучат,

    Каким же я буду один?

                            И. Анненский

Глава 5. Техническая сторона символизма.

    Технические приемы символистов определяются, как  и их идеология, их романтической  природой. Существуют два поэтических стиля, которые могут быть условно обозначены, как стиль классический и романтический. Символисты, вышедшие из школы романтизма, естественно, вооружились всеми приемами этой школы.

    Для романтического стиля характерно преобладание стихии эмоциональной и напевной, желание воздействовать на слушателя скорее звуком, чем смыслом слов, вызвать "настроения", то есть смутные, точнее неопределенные лирические переживания в эмоционально взволнованной душе воспринимающего. Логический и вещественный смысл слов может быть затемнен: слова лишь намекают на некоторое общее и неопределенное значение; целая группа слов имеет одинаковый смысл, определенный общей эмоциональной окраской всего выражения. Поэтому в выборе слов и их соединений нет той индивидуальности, неповторяемости, незаменимости каждого отдельного слова, которая отличает классический стиль… Основной художественный принцип – это творение отдельных звуков и слов или целых стихов, создающее впечатление эмоционального нагнетания, лирического сгущения впечатления. Параллелизм и повторение простейших синтаксических единиц определяют собой построение синтаксического целого. Общая композиция художественного произведения всегда окрашена лирическим и обнаруживает эмоциональное участие автора в изображаемом или повествовании и действии.

    Поэт  – романтик хочет выразить в произведении свое переживание; он открывает свою душу и исповедуется; он ищет выразительные  средства, которые могли бы передать его душевное настроение как можно  более непосредственно и живо; и поэтическое произведение романтика представляет интерес в меру оригинальности, богатства, интересности личности его творца. Романтический поэт всегда борется со всеми условностями и законами. Он ищет новой формы, абсолютно соответствующей его переживанию; он особенно  остро ощущает невыразимость переживания во всей его полноте в условных формах доступного ему искусства.

    Символисты  довели эти общие для всякой романтической  школы поэтические приемы до крайних  пределов.