Официальная идеология заявляла, что
император может вмешиваться в дела церковные,
карать вероотступников, обеспечивать
духовное единство нации.
Таким образом, при Петре официальная
Церковь стала одной из структур государства,
ориентированной исключительно на обоснование
и ментальное укрепление существующего
порядка.
Выгоды, которые получила РПЦ от такого
положения вещей:
государство помогло в борьбе против
самого страшного врага РПЦ – староверов:
карательные отряды проводили казни и
массовые «возвращения раскольников в
лоно Церкви»;
государство дало Церкви имущественные
и финансовые привилегии, защитив её от
давления новых капиталистических отношений;
у Церкви появилась эффективная система
удаления несогласных и смутьянов (Регламент
1722 г.);
была создана стандартизированная система
образования, исключающая какое-либо вольномыслие.
Проблемы, полученные Церковью от новых
отношений с властью:
полное подчинение государству, интеграция
в аппарат, обслуживание его воли при любой
собственной оценке её;
совершенная зависимость от произвола
«духовных» чиновников, имеющих реальную
власть в РПЦ;
полная экономическая зависимость от
государства, невозможность самостоятельного
хозяйствования;
уничтожение соборности как типа мировоззрения
и как способа церковного управления;
разрушение единства Церкви и народа,
что в будущем сказалось на разрыве народного
единства вообще;
задачей обновлённой Церкви стало не
вести людей к Богу, а делать их старательными
и законопослушными гражданами.
Пётр и староверы
Старообрядчество было главным объектом
ненависти Петра. Пётр I проводил последовательную
и многоплановую войну с различными староверческими
течениями и согласиями. Одним из первых,
Пётр отметил неоднородность и неодинаковость
древлеправославия и понял необходимость
«индивидуального подхода» к каждому
согласию. К таким «подходам» относились:
- экономическое давление,
- наоборот, интеграция, в новую
российскую промышленность,
- прямое уничтожение локальных
поселений старообрядческих «повстанцев»,
- силовое «присоединение» к
РПЦ.
Феофан Прокопович писал о Петре: «Ведал
он, какова темность и слепота лжебратии
нашея расколников. Бесприкладное воистинну
безумие, весма же душевное и пагубное!
А коликое беднаго народа множество от
оных лжеучителей прельщаемо погибает!».
Достигла пика война против староверия,
объявленная при Тишайшем. Синод принял
текст присяги для иереев, по которой они
обязаны были отыскивать раскольников
и сообщать о них начальству. Староверам
запретили вступать на все общественные
должности. Их браки стали считаться недействительными.
Пётр ввёл двойной размер подати со старообрядцев
(с 1716 года – четверной), запретил им носить
традиционную русскую одежду (вместо неё
староверы были обязаны носить шутовские
колпаки с рогами и зипуны разных пёстрых
цветов), запретил собираться вместе для
молитвы без разрешения на то начальства,
были введены штрафы за нехождение староверов
на исповедь и Причастие в храмы господствующей
Церкви, введены специальные изыскания
за ношение бород, за право совершения
треб и даже обязательные взносы в пользу
духовенства официальной Церкви. Было
запрещено принимать жалобы и челобитные
от них.
Это привело к весомым последствиям.
Во-первых, именно при Петре началась старообрядческая
эмиграция, унесшая миллионы русских на
чужбину. Во-вторых, старообрядческие
публицисты разных согласий объявили
Петра антихристом и провозгласили закат
Катехона и наступление Конца Света по
мере уничтожения древлего благочестия.
В-третьих, староверы обозначили жёсткую
и непримиримую духовную оппозицию Петру.
Строки о Петре из «Писания об Антихристе»,
написанного иноком Евфимием, основателем
движения странников: «И бысть самовластен,
не имея никого в равенстве себе, восхитив
на себя не токмо точию царскую власть,
но и святительскую, Божию, бысть самовластный
пастырь, едина безглавая глава над всеми
<...> Ибо он древний змий, сатан, прелестник,
свержен бысть за свою гордыню от горних
ангельских чинов, сошел по числу своему
1666 (мнимый год рождения Петра – К.Т.), взяв
члены себе плотские, якоже святии пишут
Ефрем и Ипполит: родится сосуд скверный
от жены, и сатана в него вселится и начнет
творити волею своею». Из книги Евфимия
«Титин»: «Ибо егда оныи Петр зде, в Росийском
государьстве, опроверг вся древния обычаи,
въместо же онех возобновив еллинъския
и римския отверженныя обычаи, тако и въместо
царьскаго звания прия именоватися по-римъски
император. Обаче на римъском языце сие
императоръское имя глаголется без «мыслетей»,
яко же о том в букварях троязычных показует.
И пишется сице: «iператор», еже значит
666». Книги Евфимия стали чрезвычайно популярны
в оппозиционной-старобрядческой среде
того времени.
После смерти Петра Первого большинство
старообрядцев вполне уверенно говорило
о воцарении антихриста: «Мы убо ныне,
в последнее время, по числу прешедшему,
еже есть 666, антихриста в мире чувственно,
и действо его, по святых отец Писанию,
поведаем; а впредь разумеваем разве чрез
сосуды злобные останки содеет». Постепенно
формируется доктрина «духовного антихриста»
– не конкретного, единичного, «чувственного»,
а «разворачивающегося» во времени воплощения
мирового зла. «Печать антихристова, еже
на челе и деснице даема от него, не суть
же чювственна, но духовна. А понеже и от
прочих его чюдес удобно есть познати,
яко не суть чювственна суть о нем разумеваема,
но духовна». Орудиями духовного антихриста
являются как конкретные правители государства
и Церкви, так и политические институты,
структуры и сама новообрядческая Церковь,
ставшая министерством, интегрированная
в госаппарат
Возникло две идеи России. Первая – официальная
(государство + РПЦ). Для неё характерно:
иерархия власти, посюсторонность и меркантилизм,
сотрудничество Церкви и власти практически
во всех сферах, ориентация на общенациональное
благополучие, идея земного, гражданского
патриотизма (впервые!), околоеретическое
обновленчество, паразитизм духовенства
на госаппарате.
Для «параллельной» (православно-традиционалистической)
идеи (и практики!) России характерно было:
принцип соборности, неотмирность, не-властность,
ориентация на Небесное, для которого
земная жизнь – только подготовка, принцип
ненасилия, соборное хозяйствование и
умение строить хозяйственные отношения
вне государства.
Таким образом, полемика староверов со
властью при Петре стала вершиной интеллектуального
противостояния традиционно-христианской
и модернистско-мирской систем ценностей.
В этих условиях началось оттачивание
староверческих доктрин, огранка согласий,
научение жить вне и без государства. Третий
Рим, ассоциировавшийся староверами с
общинами, верными отеческим преданиям,
«ушёл в подполье».
Эти две идеи России, западническая и
традиционная, секулярная и православная,
соревновались и соревнуются по сей день
в народном сознании, проявляясь в пограничных
ситуациях русской истории.
Товбин К.М. Церковно-государственные
отношения при Петре I
7 вопрос. Оценки петровских преобразований
Существует множество оценок деятельности
Петра I, от воспевания всех преобразований
народного, долгожданного вождя (В.О. Ключевский)
как политики прогресса, процветания и
культурного подъёма – до утверждений
о спонтанности, непродуманности, даже
параноидальности петровских преобразований
(А.Г. Дугин), за которыми стояла не продуманная
система действий, а, скорее, общее веяние
духа мира, духа века.
Также существуют и различные оценки
духовного наполнения петровских преобразований,
в целом разделяющиеся на два лагеря.
Первая позиция. Прорубленное «окно в
Европу» стало мощным источником вдохновения,
развития культуры, науки. Армия и промышленность
позволили России в считанные годы прорваться
в группу геополитических лидеров мира.
Укрепление страны, политическая устойчивость,
развитие индустрии, западнической культуры,
властных институтов – важнейшие показатели
первой позиции. Представители такой точки
зрения господствуют в отечественных
гуманитарных науках, пишут учебники для
школ и вузов, формируют общественное
мнение россиянина с детства. Это секулярная
позиция. Для неё характерно измерение
жизни только посюсторонними, меркантильными,
материалистическими показателями (стабильность,
благополучие, богатство, устойчивость),
хотя представляют секулярную позицию
в России сегодня даже священнослужители.
Имперские амбиции Петра в некотором смысле
встречаются с псевдоимперскими настроениями
современной власти, что делает интерес
к петровским преобразованиям модным
и актуальным.
Вторую точку зрения условно назовём
традиционалистической (православно-традиционалистической).
Здесь Пётр – знаковая фигура в десакрализации
(обмирщении) русской духовности. Преобразования
Петра в области духовной значимы едва
ли не более всех остальных. Если многие
политические и экономические нововведения
Петра многократно пересматривались его
преемниками, то основанное им соотношение
власти и духовности в модернизированном,
секулярном государстве оставалось незыблемым.
Отчасти, остаётся и по сей день.
Петром было сделано несколько мощных
шагов по секуляризации России. Во-первых,
это уничтожение самостоятельности РПЦ,
превращение её в зависимую – экономически,
управленчески и духовно – структуру
государства, имеющую целью не воспитывать
граждан для Небесного Отечества, а быть
верными слугами государевыми. Во-вторых,
радикальный натиск на народное самосознание.
Была проведена попытка – отлично сознаваемая
и высказываемая самим Петром – модернизировать
(западнизировать) сам русский менталитет.
Принудительные ассамблеи, балы и карнавалы,
новые нравы, новая система ценностей
– это противостояло патриархально-православному
укладу жизни, страху Божьему, памятованию
о загробной жизни. Итогом «революции
менталитета» не стало обмирщение умов
всего населения, но целые сословия были
вырваны из соборной русской среды и противопоставлены
традиционалистическому крестьянству,
купечеству, ремесленничеству – это новая
буржуазия, дворянство и - особенно - городское
духовенство. Массовое народное сознание
продолжало деградировать, погружаясь
в суеверие, пьянство, разврат.
Слово «секуляризация» имеет гораздо
более широкий смысл, чем обычно приписываемый
историографией. Это не отъём земель, а
натиск мирского на священное, уничтожение
сакрального образа мышления, жажды прикосновения
к Небесному, глобальное вытеснение мирскими,
посюсторонними ценностями стремления
ко Христу. Мораль человека верующего
становится ненормальным явлением, отталкиваемым
обществом. Процесс этот совершенно закономерен
и описан в Св. Писании и творениях Свв.
Отцов. Именно Пётр окончательно отделил
земную политику от её священного назначения
– быть Божьим слугой, направив на чисто
земные цели: богатство (верхушки общества),
процветание, сила армии и аппарата. Прекрасно
понимая, почему Россия тормозит на западническом
пути, Пётр стремился выровнять именно
народное сознание с западными (безбожными)
образцами. По этой причине ему и понадобилась
Церковь в качестве аппаратной структуры
во всё ещё насквозь религиозном российском
обществе.
Однако не следует преувеличивать духовный
компонент петровских преобразований.
Всё-таки творимое им было продолжением
секуляризации, начатой Алексием Михайловичем.
Пётр «прорубил окно в Европу» там, где
его нарисовал отец. Пётр завершил и легализовал
начатое Тишайшим, ничего собственно нового
не изобретя. Начало активной секуляризации
в России – всё же не 1689 год, а 1653 (Раскол).
Оценка петровских
реформ в отечественной историографии
Оценка петровских реформ в отечественной
историографии
Введение
Эпоха Петра Первого в истории России,
личность этого выдающегося государственного
деятеля, полководца, дипломата пользуется
вниманием как в отечественной, так и в
зарубежной исторической науке.
Изучение этой эпохи имеет богатую традицию
- ведь началось оно еще при жизни самого
великого реформатора; сейчас же литература
о Петре Великом и его времени может составить
целую библиотеку.
Большие достижения во многих областях
общественной и государственной жизни,
превращение России из расположенной
на задворках Европы страны в великую
мировую державу, ставшее своего рода
феноменом истории, объясняют устойчивый
повышенный интерес к эпохе Петра в мировой
исторической науке.
Почти все крупнейшие ученые - историки,
специалисты по истории России за рубежом,
начиная с восемнадцатого столетия и до
наших дней так или иначе откликались
на события петровского времени.
Зарубежной литературе о России эпохи
Петра Великого, несмотря на различия
в подходе ученых к оценке событий того
времени, присущи некоторые общие черты.
Отдавая должное правителю, тем успехам,
которые были достигнуты страной, иностранные
авторы, как правило, с некоторой недооценкой
или с открытым пренебрежением судили
о допетровской эпохе в истории России.
Большое распространение получили взгляды,
согласно которым Россия совершила скачок
от отсталости, дикости к более передовым
формам общественной жизни с помощью “Запада”
- идей, заимствованных оттуда, и многочисленных
специалистов, ставших помощниками Петра
Первого в проведении преобразований.
Столь же давнюю традицию имеет распространенное
в зарубежной, и отчасти отечественной
исторической науке противопоставление
России и стран Запада, антитеза “Россия
- Запад”, “Восток - Запад”.
Изображение России и СССР в качестве
антипода Западу, европейской культуре,
зачастую помимо исторической имело и
политическую направленность (особенно
во время “Холодной войны”). Стоит отметить,
что это относится не только к трудам недавнего
прошлого, существовала такая точка зрения
и в дореволюционный период.
До сих пор можно встретить утверждения
о кардинальном отличии исторического
пути России в сравнении с западными странами,
“разных корнях” их исторических традиций,
отсталом “азиатском” характере хозяйства,
общественной жизни, культуры России в
отличие от передовой европейской цивилизации,
будто бы представлявшей некое единство
и противостоявшей тому, что имелось и
имеется в отсталой России.
Эти два мира являют-де две “противостоящие”
друг-другу культуры. Представления о
фатальном расхождении исторических путей
России и Западной Европы (да и всего Запада
вообще) питаются, среди прочего, концепциями,
согласно которым на формирование русской
государственности сильное или даже решающее
влияние оказали византийские традиции,
монголо-татарское иго, которые сыграли
свою роль в том, что развитие Руси а затем
России пошлов сторону, противоположную
от Европы.
Сторонники так называемой “Евразийской
теории”, корни которой восходят к государственной
школе и славянофилам, проповедуют идеи
о том, что Россия, будучи “смесью восточного
и западного” остается мостом между Востоком
и Западом. Отсюда утверждения о благодетельном
воздействии Золотой Орды на эволюцию
государственности в Северо-Восточной
Руси, о некоем симбиозе Орды и Руси, положившем
сильный отпечаток на всю последующю историю
России царской и императорской эпох.
(К историкам, разделяющим это мнение принадлежит,
например, Л.Н. Гумилев.)
В данной работе будут рассматриваться
позиции русских ученых “государственников”,
таких как Соловьев, Богословский.
Их можно сгруппировать не по историографическим
направлениям и классовым установкам,
а по характеру, содержанию их трудов (специальные
они или же общие), по позициям авторов,
одни из которых рассматривают эпоху Петра
на фоне предыдущего периода русской истории,
другие- сравнивая с положением в тогдашней
Европе, третьи- в плане ее значения для
последующего развития России.
Значительная часть исторической литературы
о России 18-ого века посвящена реформам
Петра Первого; объясняется это например
тем, что дореволюционные историки рассматривали
связанный с ними узел проблем как ключевой,
центральный в истории России.
После 1917 года эти проблемы несколько
отошли на второй план, но и в советской
историографии петровская эпоха считается
одним из важнейших периодов в истории
нашего государства.
Интересы же западных исследователей
сосредоточились прежде всего на внешней
политике России и биографии Петра Великого;
после Наполеона царь характеризовался
ими как личность, наиболее поразительная
в истории Европы, как “самый значительный
монарх Европы этого века”.
Основная часть литературы по этой теме-
специальные труды, посвященные отдельным
аспектам преобразовательной деятельности
Петра. Выводы, содержащиеся в этих работах
по большей части несопоставимы вследствии
различий в объектах исследований, подходе
авторов к теме и тому подобных факторов.
Таким образом, в общих дискуссиях о петровских
реформах может участвовать лишь малая
часть литературы по данной теме, но и
она содержит чрезвычайно широкий спектр
оценок. Возможно, объяснение крайнего
несходства точек зрения состоит в том,
что сложность, комплексный характер темы,
делают невозможным для отдельного ученого
ее всестороннее раскрытие, и поэтому
многие историки превращают оценки отдельных
аспектов реформ в составную часть общей
характеристики преобразований, придавая
им при этом весьма различный вес.
Не менее разнообразен и фон, на котором
исследователи оценивают реформы Петра.
Здесь можно выделить три основных направления:
одни историки рассматривают эту тему
преимущественно в сравнении с предыдущим
периодом русской истории, чаще всего
непосредственно предшествовавшим эпохе
Петра (кон. 16-17 век), другие сравнивают
сложившуюся ситуацию с положением в Европе
начала 18 века, третьи же оценивают историческое
значение деятельности Петра сквозь призму
последующего развития России.
Первая из названных точек зрения естественно
порождает вопрос о том, в какой степени
петровская эра означала разрыв с прошлым
(или,напротив, продолжала тенденции развития
17 века).
Вторая заставляет уделять повышенное
внимание дискуссии о зарубежных прообразах
реформ, и их адаптации в российских условиях.
Третья точка зрения, актуализирующая
вопрос о следствиях реформ и их пригодности
в качестве образца, уступает первым двум
в научной плодотворности: так, реформы
Петра Первого превратились в дореволюционной
России в излюбленную тему для публичных
дебатов. Эта тема таким образом была политизирована
задолго до того, как началась ее научная
разработка.
Хотя и существует мнение, высказанное
П.Н. Милюковым, что не дело историка пускаться
в рассуждения о том, были ли события прошлого
позитивными или негативными, что историк
обязан целиком сосредоточиться на “своей
деятельности в качестве эксперта” выявляющего
подлинность фактов, тем не менее мало
кто из историков преуспел в стремлении
уйти от бесконечных публицистических
дискуссий о том, насколько реформы Петра
были вредны или полезны, предосудительны
или достойны подражания с точки зрения
морали или интересов нации.
М.М Богословский в своей фактографической
биографии Петра с сожалением констатировал,
что более или менее обобщающие оценки
петровской эпохи были выработаны главным
образом под влиянием общефилософских
систем, постоянно вторгающихся в область
исследования источников.
Видимо, эта характеристика Богословского
вполне годится для оценки всей предшествовавшей
истории исследования темы.
В большинстве обзорных трудов петровский
период рассматривается как начало новой
эпохи в истории России. Однако сильные
разногласия царят среди историков, пытающихся
ответить на вопрос, в какой степени эпоха
реформ означала кардинальный разрыв
с прошлым, и отличалась ли новая Россия
от старой качественно.
Рубежи, разделяющие участников этой дискуссии
в большей мере исторически обусловлены,
поскольку по мере все более основательного
исследования как 17 так и 18 веков, увеличивалось
число сторонников концепции, согласно
которой реформы петровского времени
являются закономерным результатом предшествовавшего
развития страны.
Существует и противоположная, “революционная”
концепция, по которой реформы не имели
почти ничего общего с предшествовавшим
развитием страны. Ярким выразителем одной
из крайних точек зрения в рамках “революционной”
концепции был С.М. Соловьев, который своей
“Историей России” сделал крупный вклад
в научное исследование эпохи правления
Петра. Его взгляды находятся в прямом
родстве с представлениями, господствовавшими
во всей предшествовавшей этому труду
историографии и публицистике.
Он интерпретирует петровский период
как эру ожесточенной борьбы между двумя
диаметрально противоположными принципами
государственного управления и характеризует
реформы как радикальное преобразование,
страшную революцию, рассекшую историю
России надвое, и означавшую переход из
одной эпохи в истории народа в другую.
Однако, в противоположность славянофилам,
Соловьев считает, что реформы были вызваны
исторической необходимостью и поэтому
должны рассматриваться как целиком и
полностью национальные.
Русское общество 17 века находилось, по
его мнению, в состоянии хаоса и распада,
что и обусловило применение государственной
властью радикальных мер- “точно так же,
как серьезная болезнь требует хирургического
вмешательства”.
Таким образом, ситуация в России накануне
реформ оценивается Соловьевым негативно.
Богословский, не придерживаясь четко
материалистических позиций представлял
реформы как радикальный и полный разрыв
с прошлым.
Схожая точка зрения, но с позиций марксистской
историографии приводилась М.Н. Покровским
и Б.И. Сыромятниковым - оба этих историка
основывают свое мнение относительно
революционного характера преобразований
на переменах в расстановке классовых
сил в начале 18 века.
В западной литературе также имеются отдельные
примеры оценки реформ как революции или
по крайней мере “трансформации”.
Существует еще один взгляд на эту проблему,
более нейтральный, а именно - “эволюционная”
концепция.
Среди ученых, отстаивающих эту концепцию
необходимо выделить В.О. Ключевского,
С.Ф. Платонова. Эти историки, глубоко исследовавшие
допетровский период, и в своих опубликованных
курсах лекций по отечественной истории
настойчиво проводящие мысль о преемственности
между реформами Петра и предшествовавшим
столетием. Они категорически против данной
Соловьевым характеристики 17 века как
эпохи кризиса и распада. В противоположность
такому взгляду они утверждают, что в этом
столетии шел позитивный процесс создания
предпосылок для реформаторской деятельности,
и была не только подготовлена почва для
большинства преобразовательных идей
Петра Великого , но и пробуждено “общее
влечение к новизне и усовершенствованиям”.
17 столетие не только создало атмосферу,
в которой вырос и которой дышал преобразователь,
но и начертало программу его деятельности,
в некоторых отношениях шедшую даже дальше
того, что он сделал. Петр в порядках старой
Руси ничего кардинально не менял, он продолжал
возводить постройку в развитие уже существовавших
тенденций. Обновление же состояло лишь
в том, что он переиначивал сложившееся
состояние составных частей”.
По мнению Ключевского и Платонова, если
в реформах Петра и было что- то “революционное”,
то лишь насильственность и беспощадность
использованных им методов.
На сегодняшний же день в науке преобладающим
является мнение, что реформы Петра не
означали кардинального разрыва с прошлым,
хотя и в двадцатом веке отдельные крупные
историки, как, например, ученики Ключевского
- М.М. Богословский и М.Н. Покровский в
этом вопросе были солидарны с Соловьевым.
Начиная с середины тридцатых годов для
советских историков было характерно
убеждение в том, что сущность петровской
России по сравнению с 17 веком не изменилась.
Точка зрения Сыромятникова в этом смысле
исключение. Но в то же время и советские
и западные историки едины во мнении, что
реформы Петра дали резкий толчок к акселерации
важных тенденций развития России, именно
эта черта в первую очередь придает петровской
эпохе ее особый характер.
Вторая из наиболее отчетливо поставленных
проблем в общей дискуссии о реформах
Петра содержит в себе вопрос: в какой
мере для реформаторской деятельности
были характерны планомерность и систематичность?
У Соловьева реформы представлены в виде
строго последовательного ряда звеньев,
составляющих всесторонне продуманную
и предварительно спланированную программу
преобразований, имеющую в своей основе
жесткую систему четко сформулированных
целевых установок: “В этой системе даже
войне отведено заранее поределенное
место в числе средств реализации общего
плана”.
В этом отношении труд Соловьева испытал
влияние предшествовавшей его написанию
историографии и публицистики. Его основные
идеи могут во многих случаях быть прослежены
до работ непосредственно послепетровской
эпохи.
Задолго до Соловьева всеобщим стало мнение,
что деятельность Петра и ее результаты
были порождением почти сверхчеловеческого
разума: осуществлением дьявольского
плана или проявлением высшей мудрости,
реформатор традиционно характеризовался
как “антихрист” (раскольниками) или
“человек, Богу подобный” (М.В. Ломоносовым).
Но не все историки придерживаются столь
лестного для Петра взгляда на реформы.
Точка зрения относительно очевидной
бесплановости и непоследовательности
преобразований Петра разделяется В.О.
Ключевским, который подчеркивает, что
движущей силой преобразований была война.
Ключевский считает, что структура реформ
и их последовательность были всецело
обусловлены потребностями, навязанными
войной, которая, по его мнению, тоже велась
довольно бестолково. В противоположность
Соловьеву Ключевский отрицает, что Петр
уже в ранний период своей жизни ощущал
себя призванным преобразовать Россию;
лишь в последнее десятилетие своего царствования
Петр, по мнению Ключевского, стал осознавать
что создал что - то новое, одновременно
и его внутренняя политика стала утрачивать
черты скоропалительности и незавершенности
решений. Этот взгляд положил начало ряду
других точек зрения, более сосредотачивающихся
на различных нюансах реформ.
В советской историографии по вопросу
планомерности реформ тоже не существовало
единого взгляда. Как правило предполагался
более глубокий смысл преобразований,
нежели только повышение эффективности
военных действий.
С другой стороны, распространенным было
мнение, что ход войны имел решающее влияние
на характер и направленность петровских
преобразований. Отмечалось и то, что реформы
приобретали все более отчетливый характер
планомерности и последовательности по
мере неуклонно возраставшего перевеса
России над Швецией в Северной Войне.
Для авторов таких исследований характерным
является стремление провести границу
между первой “лихорадочной” фазой войны,
когда внутренние реформы имели хаотичный
и незапланированный характер, и последним
десятилетием жизни Петра, когда правительство
располагало достаточным количеством
времени для обдумывания более перспективных
решений. К этому периоду и относятся самые
эффективные и существенные преобразования.
Существует еще одна тема, вызывающая
сильные разногласия - это историческая
сущность реформ. В основе понимания этой
проблемы лежат либо воззрения, основанные
на марксистских взглядах, то есть считающие,
что
политика государственной власти основана
и обусловлена социально - экономической
системой, либо позиция, согласно которой
реформы - это выражение единоличной воли
монарха. Эта точка зрения типична для
“государственной” исторической школы
в дореволюционной России.
Первый из этого множества взглядов - мнение
о личном стремлении монарха европеизировать
Россию. Историки, придерживающиеся этой
точки зрения считают именно “европеизацию”
главной целью Петра.
По мнению Соловьева встреча с европейской
цивилизацией была естественным и неизбежным
событием на пути развития русского народа.
Но Соловьев рассматривает европеизацию
не как самоцель, а как средство, прежде
всего стимулирующее экономическое развитие
страны.
Теория европеизации не встретила, естественно,
одобрения у историков, стремящихся подчеркнуть
преемственность эпохи Петра по отношению
к предшествовавшему периоду.
Важное место в спорах о сущности реформ
занимает гипотеза о приоритете внешнеполитических
целей над внутренними. Гипотеза эта была
выдвинута впервые Милюковым и Ключевским.
Убежденность в ее непогрешимости привела
Ключевского к выводу, что реформы имеют
различную степень важности: он считал
военную реформу начальным этапом преобразовательной
деятельности Петра, а реорганизацию финансовой
системы - конечной его целью. Остальные
же реформы являлись либо следствием преобразований
в военном деле, либо предпосылками для
достижения упомянутой конечной цели.
Самостоятельное значение Ключевский
придавал лишь экономической политике.
Последняя точка зрения на эту проблему
- “идеалистическая”. Наиболее ярко она
сформулирована Богословским - реформы
он характеризует как практическую реализацию
воспринятых монархом принципов государственности.
Но тут возникает вопрос о “принципах
государственности” в понимании царя.
Богословский считает, что идеалом Петра
Первого было абсолютистское государство,
так называемое “регулярное государство”,
которое своим всеобъемлющим бдительным
попечением (полицейской деятельностью)
стремилось регулировать все стороны
общественной и частной жизни в соответствии
с принципами разума и на пользу “общего
блага”.
Богословский особенно выделяет идеологический
аспект европеизации. Он, как и Соловьев,
видит во введении принципа разумности,
рационализма радикальный разрыв с прошлым.
Его понимание реформаторской деятельности
Петра, которое можно назвать “просвещенный
абсолютизм”, нашло множество приверженцев
среди западных историков, которые склонны
подчеркивать, что Петр не являлся выдающимся
теоретиком, и что преобразователь во
время своего зарубежного путешествия
принимал во внимание прежде всего практические
результаты современной ему политической
науки.
Некоторые из приверженцев этой точки
зрения утверждают, что петровская государственная
практика отнюдь не была типичной для
своего времени, как это доказывает Богословский.
В России при Петре Великом попытки воплотить
в жизнь политические идеи эпохи были
гораздо более последовательными и далекоидущими,
чем на Западе.
По мнению таких историков русский абсолютизм
во всем, что касается его роли и воздействия
на жизнь русского общества занимал совершенно
иную позицию, чем абсолютизм большинства
стран Европы. В то время, как в Европе
правительственную и административную
структуру государства определял общественный
строй, в России имел место обратный случай
- здесь государство и проводимая им политика
формировали социальную структуру.
В этой связи нужно отметить и то, что в
дискуссии о сущности русского абсолютизма,
завязавшейся в советской историографии,
нашлись сторонники той точки зрения,
что государственная власть в России занимала
значительно более сильную позицию по
отношению к обществу, чем европейские
режимы. Но эта точка зрения в советской
историографии доминирующей не являлась.
Советские историки, которые стремились
дать петровскому государству и его политике
свою характеристику, как правило уделяли
особое внимание экономическим и социальным
преобразованиям; при этом отношения классов
служили отправной точкой. Единственное
в чем здесь были расхождения - это в понимании
характера классовой борьбы и соотношения
противоборствующих сил в этот период.
Первым, кто попытался определить сущность
реформ Петра с марксистских позиций был
Покровский. Он характеризует эту эпоху
как раннюю фазу зарождения капитализма,
когда торговый капитал начинает создавать
новую экономическую основу русского
общества.
Как следствие перемещения экономической
инициативы к купцам, власть перешла от
дворянства к буржуазии (т.е. к этим самым
купцам). Наступила так называемая “весна
капитализма”. Купцам необходим был эффективный
государственный аппарат, который мог
бы служить их целям как в России так и
за рубежом.
Именно по этому, по мнению Покровского,
административные реформы Петра, войны
и экономическая политика в целом, объединяются
интересами торгового капитала.
Некоторые историки, придавая торговому
капиталу большое значение, связывают
его с интересами дворянства. И хотя тезис
о доминирующей роли торгового капитала
был отвергнут в советской историографии,
можно говорить о том, что мнение относительно
классовой основы государства оставалось
в советской историографии с середины
30-х до середины 60-х годов господствующим.
В этот период общепризнанной была точка
зрения, согласно которой петровское государство
считалось “национальным государством
помещиков” или “диктатурой дворянства”.
Его политика выражала прежде всего интересы
феодалов - крепостников, хотя внимание
уделялось и интересам набирающей силу
буржуазии.
В результате проводимого в этом направлении
анализа политической идеологии и социальной
позиции государства, утвердилось мнение,
что сущность идеи “общего блага” демагогична,
ей прикрывались интересы правящего класса.
Хотя это положение разделяет большинство
историков, есть и исключения. Например,
Сыромятников, в своей книге о петровском
государстве и его идеологии, полностью
присоединяются к данной Богословским
характеристике государства Петра как
типично абсолютистского государства
той эпохи. Новым в полемике о российском
самодержавии стала его интерпретация
классового фундамента этого государства,
которая базировалась на марксистских
определениях предпосылок Европейского
Абсолютизма. Сыромятников считает, что
неограниченные полномочия Петра основывались
на реальной ситуации, а именно: противоборствующие
классы (дворянство и буржуазия) достигли
в этот период такого равенства экономических
и политических сил, которое позволило
государственной власти добиться известной
независимости по отношению к обоим классам,
стать своего рода посредником между ними.
Благодаря временному состоянию равновесия
в борьбе классов, государственная власть
стала относительно автономным фактором
исторического развития, и получила возможность
извлекать выгоду из усиливающихся противоречий
между дворянством и буржуазией.
То, что государство стояло таким образом
в известном смысле над классовой борьбой,
ни в коем случае не означало, что оно было
полностью беспристрастно. Углубленное
исследование экономической и социальной
политики Петра Великого привело Сыромятникова
к выводу, что преобразовательная деятельность
царя имела в целом антифеодальную направленность,
“проявившуюся, например, в мероприятиях,
проведенных в интересах крепнущей буржуазии,
а также в стремлении ограничить крепостное
право”.
Эта характеристика реформ, данная Сыромятниковым,
не нашла значительного отклика у советских
историков. Вообще советская историография
не приняла и критиковала его выводы (но
не фактологию) за то, что они были очень
близки к отвергнутым ранее положениям
Покровского.
К тому же многие историки не разделяют
мнение о равновесии сил в петровский
период, не все признают едва народившуюся
в 18 веке буржуазию реальным экономическим
и политическим фактором, способным противостоять
поместному дворянству.
Подтвердилось это и в ходе дискуссий,
шедших в отечественной историографии
в 70-х годах, в результате которых было
достигнуто относительно полное единство
мнений относительно неприменимости тезиса
о “нейтральности” власти и равновесии
классов применительно к специфическим
российским условиям.
Тем не менее, некоторые историки, в целом
не соглашаясь с мнением Сыромятникова,
разделяют его взгляд на петровское единовластие,
как относительно независимое от классовых
сил. Они обосновывают независимость самодержавия
тезисом о равновесии в новом варианте.
В то время, как Сыромятников оперирует
исключительно категорией социального
равновесия двух различных классов - дворянства
и буржуазии, Федосов и Троицкий рассматривают
в качестве источника самостоятельности
политической надстройки противоречивость
интересов внутри правящего класса. И,
если Петр Первый смог провести в жизнь
столь обширный комплекс реформ вопреки
интересам отдельных социальных групп
населения, то объяснялось это накалом
той самой “внутриклассовой борьбы”,
где с одной стороны выступала старая
аристократия, а с другой - новое, бюрократизированное
дворянство.
В то же время, нарождающаяся буржуазия,
поддерживаемая реформаторской политикой
правительства, заявила о себе, хоть и
не столь весомо, выступая в союзе с последней
из названных противоборствующих сторон
- дворянством.
Еще одна спорная точка зрения была выдвинута
А.Я. Аврехом, зачинателем дебатов о сущности
российского абсолютизма. По его мнению
абсолютизм возник и окончательно укрепился
при Петре Первом. Его становление и невиданно
прочное положение в России стало возможным
благодаря
относительно низкому уровню классовой
борьбы в сочетании с застоем в социально
- экономическом развитии страны.
Абсолютизм следовало бы рассматривать
как форму феодального государства, но
отличительной чертой России было стремление
проводить вопреки явной слабости буржуазии
именно буржуазную политику, и развиваться
в направлении буржуазной монархии.
Естественно, эта теория не могла быть
принята в советской историографии, ибо
противоречила некоторым марксистским
установкам.
Это разрешение проблемы не нашло особого
признания и в ходе продолжавшейся дискуссии
советских историков об абсолютизме. Тем
не менее Авераха нельзя назвать нетипичным
участником этой полемики, которая характеризовалась
во первых явным стремлением акцентировать
относительную автономию государственной
власти, а во вторых единодушием ученых
в вопросе о невозможности характеризовать
политическое развитие только посредством
простых заключений, без учета особенностей
каждого периода истории.
Вне связи с дискуссией об абсолютизме
историки обсуждали проблему личного
вклада царя Петра в реформы. Фигура Петра
давно приковывала внимание многих авторов,
но большинство из них ограничивалось
общими, и преобладающе положительными
психологическими портретами противоречивой
личности царя (причем такие работы появляются
и в западной историографии).
Почти все эти характеристики возникли
на основе предположения, что незаурядная
личность Петра наложила отпечаток на
всю политическую деятельность правительства
и в положительном, и в отрицательном смысле.
Хотя подобная оценка достаточно интересна
сама по себе, она лишь изредка находит
подтверждение в серьезных исследованиях,
касающихся степени и характера влияния
Петра на процесс преобразований. Чаще
же ученые довольствуются определениями
роли монарха, основанными на представлениях
о наличии или отсутствии рамок, ограничивающих
деятельность великих людей, и их функции
в историческом процессе (тут интересно
отметить, что попытки воссоздать психологический
портрет Петра Первого делались даже на
основе записей его снов.)
Первым открыто усомнился в величии Петра
П.Н. Милюков. Основываясь на выводах своего
исследования преобразовательной деятельности
в фискально - административной области,
которую он полагал вполне репрезентативной
для оценки личного вклада царя в реформы,
Милюков утверждает, что сфера влияния
Петра была весьма ограниченной, реформы
разрабатывались коллективно, а конечные
цели преобразований осознавались царем
лишь частично, да и то опосредованно его
окружением.
Таким образом, Милюков, в ходе своего
исследования обнаруживает длинный ряд
“реформ без реформатора”.
В свое время, точка зрения Милюкова привлекла
большое внимание, однако распространенной
она стала позднее, когда появились обобщающие
труды М.Н. Покровского, в которых Петр
предстает уже вовсе безвольным орудием
капитала.
Вызов, брошенный Милюковым, был принят
другими историками.
Например, уже в 1897 году русский историк
Павлов-Сильванский опубликовал две работы
с совершенно противоположной оценкой
роли Петра в преобразованиях.
Одна из этих двух работ посвящалась теме
отношения царя к ряду проектов реформ,
другая - законодательной деятельности
Верховного Тайного Совета непосредственно
после смерти Петра. Эти архивные исследования
позволили Павлову-Сильванскому сделать
вывод, что в области реформ именно царь
Петр, и никто иной, был побудительной
и движущей силой. Петр часто действовал
без учета мнений своих советников; более
того, после смерти царя его ближайшие
прижизненные помощники зачастую вели
себя как принципиальные противники реформ.
Но, если Павлов-Сильванский, как и Милюков,
исследовал сравнительно ограниченные
архивные комплексы, то советский историк
Н.А. Воскресенский посвятил всю свою жизнь
изучению огромной массы законодательных
актов петровской эпохи, в ходе которого
он стремился при помощи анализа проектов
и черновиков установить, какие конкретно
лица, административные органы и социальные
группы оказывали влияние на формирование
отдельных законоположений. Эта весьма
примечательная в методологическом отношении
работа укрепила позиции Павлова-Сильванского,
так как в ней Воскресенский пришел к выводу,
что кабинет, то есть личная канцелярия
царя, оказывал на законодательство решающее
влияние, роль самого монарха в преобразовательной
деятельности была “руководящей, многосторонней,
полной энергии и творчества. Им были формулированы
все наиболее важные нормы, отразившие
основные тенденции, задачи, содержание
и приемы предпринимаемых им реформ”.
Воскресенский не мог, естественно, в ходе
своей работы собрать все относящиеся
к теме материалы, освещающие вопрос о
том, кто был инициатором создания многих
законоположений, и полемика о личной
роли Петра в выработке отдельных законов
эпохи преобразований продолжается.
Влияние Петра на внешнюю политику государства
не стало предметом систематических исследований,
но, согласно общепринятому мнению, император
использовал большую часть своего времени
и энергии именно на то, чтобы изменить
отношения России и окружающего мира;
кроме того, многие историки документально,
на основе внешнеполитических материалов
подтвердили активную и ведущую роль Петра
в этой области государственной деятельности.
Заключение
Из всего сказанного видно, что взглядов
на Петра, его эпоху - великое множество.
Пожалуй, ни одна личность в отечественной
истории не вызывала столько жарких споров.
В деятельности Петра невозможно выделить
однозначно положительные или отрицательные
стороны, ибо то, что одни считают величайшим
благом, другие считают непоправимым злом.
Вряд - ли в настоящее время можно говорить
о категорическом преобладании какого
- либо взгляда. В спорах о петровских деяниях
на первый план выходит глубина исторического
анализа, объективность ученого - историка.
Вообще, споры о Петре великом - нечто большее,
нежели споры об одном отдельном периоде
русской истории, одном отельном правителе.
Это - непрекращающийся уже столетия спор
между западниками и славянофилами, норманистами
и антинорманистами, церковью и светским
миром.
Но в любом случае, самым наглядным свидетельством
величия Петра, грандиозности его времени,
значимости его реформ, на мой взгляд,
являются сами эти споры, непрекращающиеся
уже на протяжении трех столетий.
Список использованной литературы:
1. Анисимов Е.В. “Время петровских реформ.
О Петре 1”. Ленинград, 1989г.
2. Баггер Ханс “Реформы Петра Великого”.
Москва,1985г.
3.
Ключевский В.О. “Исторические портреты”.
Москва,1991г.
4.
Ключевский В.О. “Курс русской истории”.
Москва,1957г.
5. Лебедев В.И. “Реформы Петра Первого”.
Москва,1937г.
6. Поляков Л.В. Кара-Мурза В. “Реформатор.
Русские о Петре Первом”. Иваново,1994г.
7. Соловьев С.М. “Публичные чтения по истории
России”. Москва,1962г.
8. Соловьев С.М. “Об истории новой России”.
Москва,1993г.
9. Сборник: “Россия в период реформ Петра
Первого” Москва,1973г
1. Губернская реформа
Во второй половине XVII в. и особенно
на грани XVII-XVIII вв. в системе центральных
государственных учреждений происходили
частичные изменения. Часть центральных
приказов, общее число которых приближалось
к 70, сливалась в более крупные образования,
часть же создавалась заново. Изменения
эти касались прежде всего группы приказов
военно-оборонительного профиля и территориально-региональных
приказов. Так, слились с Посольским приказом
Приказ Великой России, Малороссийский
приказ, Приказ Великого княжества Смоленского
и так называемые четверти. С Приказом
Большого дворца слились Конюшенный приказ.
Дворцовый судный приказ и Приказ каменных
дел. Создание Бурмистерской палаты (с
1 сентября 1699 г. она стала называться Ратушей)
и придание ей функций центрального финансового
учреждения привело к окончательной ликвидации
областных финансовых органов («четвертей»)
и изъятию финансовых операций из сферы
действия нового объединенного Посольского
приказа, а также Разрядного приказа, приказов
Большого дворца и Казанского дворца.
Вместе с тем финансовые функции все еще
оставались у Приказа Большой казны и
др. К 1708 г. Ратуша собирала около половины
всех доходов казны.
Надо отметить, что изменения
в центральных органах до 1712-1715 гг. носили
спонтанный характер и далеко не всегда
давали необходимый результат. Это объясняется
тем, что все силы и внимание самодержца
занимала тяжелейшая война. Так, созданный
для управления «потешными полками» Преображенский
приказ лишь постепенно, под влиянием
событий, превратился в главный орган
политического сыска. Так или иначе, в
связи с войной появились Адмиралтейский
и Военный приказы. Приказ рудокопных
дел. Приказ артиллерии и т.д.
Первой попыткой кардинальных
административных реформ была губернская
реформа 1708-1710 гг. Страна была разделена
на 8 губерний, далеко не одинаковых по
размеру территории (Петербургская, Архангелогородская,
Смоленская, Московская, Казанская, Киевская,
Азовская и Сибирская). Во главе губернии
стояли генерал-губернаторы и губернаторы.
Разумеется, должности губернаторов занимали
особо доверенные лица из окружения царя.
Глава губернии, сосредоточивший в своих
руках высшие военные и гражданские функции,
имел помощника (вице-губернатора), обер-ко-менданта
(ведал военными делами), обер-комиссара
и обер-провиантмейстера (денежные и хлебные
сборы) и так называемого ландрихтера
(ведал правосудием). Губернии первоначально
делились на «уезды» с «комендантом» (т.е.
по-старому воеводой) во главе. Однако
губернская канцелярия явно не справлялась
со множеством уездов, и поэтому вскоре
введена была новая, как бы промежуточная
административная единица - «провинция»
во главе с обер-комендантом. В 1713-1714 гг.
появилось еще 3 губернии (Нижегородская,
Астраханская и Рижская). С 1715 г. губернии
стали делиться на провинции (числом -
50), а провинции делились уже не на уезды,
а «доли» во главе с ландратом (в каждой
доле по 5536 дворов). Ландрат был лицом выборным
от дворян, хотя всецело подчинялся высшей
инстанции. Спустя некоторое время вместо
«доль» появились «дистрикты», в каждом
из которых теперь должно было быть 2 тыс.
дворов. Заметим, что при проверке итогов
первой ревизии военной администрацией
появился еще один дистрикт - полковой,
где размещался тот или иной полк, на содержание
которого шли налоги данного дистрикта.