Этика современного общества. Нравственный прогресс: иллюзия или реальность?

Собственно нравственной проблемой выступает здесь посягательство на нашу свободу мышления, на право  иметь свою точку зрения, внедрение  в людские головы примитивных  и пошлых стереотипов, бесстыдное использование  впечатлительности телезрителей для  своих скрытых целей. Порой СМИ  развертывают настоящую войну против населения, подавляя всякую самостоятельность  оценки и волевые импульсы ради интересов узких групп олигархии. У СМИ есть, правда, один немаловажный плюс: телевизор всегда можно выключить, в то время как «выключить» средневековую традицию было практически невозможно. Третья группа моральных проблем, характерных для конца XX в.,— это проблемы, которые называют «биоэтическими». Они возникают из факта вмешательства современной науки в глубинные биологические процессы. Наука посягнула, по сути дела, на святая святых — природу человека, она пытается радикально перекраивать наш организм, вторгаясь, таким образом, не только в тело, но и в душу.

Одной из важнейших проблем  в этой области этики является проблема трансплантации.

Нравственные вопросы  возникли, как только началась пересадка  органов. Появилась проблема: когда  и при каких обстоятельствах  орган может быть изъят для  его пересадки больному? Не станут ли умерщвлять людей для того, чтобы  взять у них нужный орган? Не начнется ли циничная торговля органами? Собственно, последнее уже происходит. Мы знаем  немало случаев, когда человек продает  глаз или почку, чтобы заработать на жизнь. В перспективе возможны еще более сложные ситуации. Некоторое  время назад по телевизору был  показан фантастический фильм, который  повествовал о том, как из тела и мозга двух погибших женщин была составлена новая личность с памятью  одной погибшей и внешностью другой. Какова должна быть самоидентификация  такого человека? Как ему вписаться  в жизнь и установить отношения  с людьми, с которыми обе «части»  нового существа были знакомы раньше? Прежняя медицина и прежняя этика  не знали подобных вопросов.⁸

Еще один пласт проблем породило клонирование — выращивание из клетки организма его полного дубликата. Клонирование теоретически делает возможным заселить целую страну людьми, обладающими одним и тем же генетическим кодом, с одними и теми же качествами и наклонностями. И хотя из клона вырастут все равно разные личности, вполне вероятно «фабричное» создание интеллектуально ограниченных рабов, индивидов с задатками подчинения чужой воле и т. п. Это создало бы ситуацию расслоения общества на определенные социальные слои, различающиеся по генам, на биологические касты, а человечество в целом рискует значительно обеднеть в отношении способностей и прийти к деградации, так как именно смешение родительских генов дает многообразие индивидуальных вариантов.

В целом, вмешательство в  генетический аппарат человека ведет  к непредсказуемым последствиям. Уже сейчас проводятся опыты по генетическому  скрещиванию животных, и в принципе не исключено, что наука сможет сотворить  самые ужасные чудовища, сочетающие качества человека и его сознание с телом, измененным до неузнаваемости и обладающим совсем другими физическими  возможностями. Сегодня это не такая  уж фантастика, как можно было бы подумать.

С серьезными нравственными  проблемами связано возникновение «суррогатных матерей», которые вынашивают чужого ребенка, искусственное оплодотворение, смена пола. Смена пола, достаточно широко практикуемая в настоящее время и сопряженная со множеством мучительных операций, часто приводит к последующей потребности пациента вернуться к исходному, что оказывается уже невозможно.

В философской и медицинской  литературе уже много лет дебатируются этические вопросы, касающиеся смерти и умирания. Это тема эвтаназии — права человека самому выбрать легкую смерть вместо долгой мучительной агонии. Религия возражает против этого как против самоубийства и вероятного убийства, а в нравственном кодексе врачей издревле содержится тезис « Не вреди» и обязанность бороться за жизнь больного до последнего вздоха. Естественное желание страдающего прекратить свои муки порой трудно отличить от корыстного уничтожения человека, который еще мог бы выздороветь, и это по сей день оставляет нерешенным вопрос о праве тяжелобольного на смерть и возможности врача из сострадания содействовать ему.⁹

Тема смерти актуальна  в еще одном ракурсе. Современная  развитая медицина спасает жизни новорожденных детей, заведомо не способных к нормальному существованию. В прошлые времена слабые гибли под влиянием естественного отбора, выживали наиболее приспособленные, и население оставалось относительно здоровым. Сейчас количество маленьких инвалидов стремительно множится. Священный гуманистический принцип спасения всякой появившейся жизни приходит в противоречие с возможностями общества содержать такое множество больных, человечество в целом оказывается все более хлипким и хилым. Разумное и гуманное решение этой проблемы пока не найдено.

2. 2. Место морали в современном мире

Переход от преимущественной апологии морали к ее преимущественной критике был  обусловлен не просто прогрессом этики, одновременно он был связан с изменением места и роли морали в обществе, в ходе которого как раз и выявилась ее двусмысленность. Речь идет о коренном историческом сдвиге, который привел к тому, что можно назвать новоевропейской цивилизацией с ее невиданным научно-техническим, промышленным и экономическим прогрессом. Этот сдвиг, радикально изменивший всю картину исторической жизни, не только обозначил новое место морали в обществе, но и сам в значительной мере явился результатом моральных изменений.¹⁰

Мораль традиционно выступала  и понималась как совокупность добродетелей, которые суммировались в образе совершенного человека, или как совокупность норм поведения, задающих совершенную  организацию общественной жизни. Это  были два взаимосвязанных, переходящих  друг в друга аспекта морали –  субъективный, личностный и объективированный, предметно развернутый. Считалось, что благо для отдельного человека и благо для государства (общества) – одно и то же. И в том и  другом случае мораль понималась как  конкретность индивидуально ответственного поведения, путь к счастью. Это, собственно говоря, и составляет специфическую  предметность европейской этики. Если можно выделить основной теоретический  вопрос, составлявший в то же время  и основной пафос этики, то он состоит  в следующем: в чем заключается  свободная, индивидуально ответственная  деятельность человека, которой он может придать совершенный добродетельный вид, направить на достижение собственного блага, каковы ее границы и содержание. Именно такая деятельность, в которой  человек, оставаясь полновластным  хозяином, соединял совершенство со счастьем, и называлась моралью. Она считалась  самой достойной, рассматривалась  в качестве средоточия всех прочих усилий человека. Это верно до такой  степени, что философы с самого начала, намного раньше того, как этот вопрос методически разработал Мур, уже, по крайней мере, с Аристотеля, пришли к мысли, что добро нельзя определить иначе как через тождество  с самим собой. Ареной морали (и  это существенно важно!) считалось  общество и общественная (культурная) жизнь во всем богатстве ее проявлений; предполагалось, что в отличие  от природы и в противовес ей вся  опосредованная сознанием (знанием, разумом) область совместной жизни, включая политику, экономику, решающим образом зависит от решения, выбора людей, меры их добродетельности. Поэтому неудивительно, что этика понималась широко и включала в себя все, что относилось ко второй, самосозидаемой человеком природе, а социальная философия именовалась моральной философией, по традиции она еще иногда до настоящего времени сохраняет это название. Осуществление софистами разграничения природы и культуры имело основополагающее значение для становления и развития этики. Культура выделялась по этическому (моральному) критерию (культура, согласно софистам, есть сфера произвольного, она включает те законы и обычаи, которыми люди по своему усмотрению руководствуются в своих взаимоотношениях, и то, что они делают с вещами для своей пользы, но не вытекает из физической природы этих вещей). В этом смысле культура изначально, по определению, входила в предмет этики (именно такое понимание этики воплотилось в известном, сформировавшемся в Платоновской Академии трехчастном делении философии на логику, физику и этику, согласно которому к этике относилось все то, что не относилось к природе).¹¹

Столь широкое понимание предмета этики было достаточно адекватным осмыслением  исторического опыта эпохи, когда  общественные отношения имели форму  личных связей и зависимостей, когда, следовательно, личные качества индивидов, мера их моральности, добродетельности являлись основной несущей конструкцией, державшей все здание цивилизации. Можно в этой связи указать  на два хорошо известных и документированных  момента: а) выдающиеся события, состояние  дел в основе имели ярко выраженный личностный характер (к примеру, судьба войны решающим образом зависела от мужества воинов и полководцев, благоустроенная  мирная жизнь в государстве –  от хорошего правителя и т. п.); б) поведение людей (в том числе, и в деловой сфере) было опутано  нравственно санкционированными нормами  и условностями (типичными примерами  такого рода могут служить средневековые  цеха или кодексы рыцарских поединков). У Маркса есть замечательное высказывание о том, что ветряная мельница дает общество с сюзереном во главе, а  паровая мельница – общество во главе с промышленным капиталистом. Обозначая с помощью этого  образа своеобразие интересующей нас  исторической эпохи, я хочу сказать  не просто о том, что мельник при  ветряной мельнице – совершенно иной человеческий тип, чем мельник при  паровой мельнице. Это достаточно очевидно и тривиально. Моя мысль  иная – работа мельника именно как  мельника при ветряной мельнице значительно  больше зависела от моральных качеств  личности мельника, чем работа мельника как мельника при паровой мельнице. В первом случае моральные качества мельника (ну, например, такой факт, как являлся ли он добропорядочным христианином) были не менее важны, чем его профессиональные навыки, в то время как во втором случае они имеют второстепенное значение или могут вовсе не приниматься во внимание.¹²

Ситуация кардинальным образом  изменилась, когда развитие общества приняло характер естественно-исторического  процесса и науки об обществе стали  приобретать статус частных (нефилософских) наук, в которых аксиологический  компонент является ничтожным и  даже в этой ничтожности оказывается  нежелательным, когда оказалось, что  жизнь общества регулируется законами столь же необходимыми и неотвратимыми, как и ход природных процессов. Подобно тому как из лона натурфилософии постепенно вычленялись физика, химия, биология и другие естественные науки, так из лона моральной философии  стали вычленяться юриспруденция, политическая экономия, социальная психология и другие общественные науки. За этим стоял переход общества от локальных, традиционно организованных форм жизни  к большим и сложным системам (в промышленности – от цеховой  организации к фабричному производству, в политике – от феодальных княжеств к национальным государствам, в экономике  – от натурального хозяйства к  рыночным отношениям, в транспорте – от тягловой силы к механическим средствам передвижения, в общественной коммуникации – от салонных разговоров к средствам массовой информации, и т.д.).¹³

Принципиальное изменение состояло в следующем. Различные сферы  общества стали структурироваться  по законам эффективного функционирования, в соответствии со своими объективными параметрами, с учетом больших масс людей, но (именно потому, что это  – большие массы) независимо от их воли. Общественные отношения неизбежно  стали приобретать вещный характер – регулироваться не по логике личных отношений и традиций, а по логике предметной среды, эффективного функционирования соответствующей области совместной деятельности. Поведение людей в  качестве работников задавалось теперь не с учетом совокупности душевных качеств и через посредство сложной  сети нравственно санкционированных  норм, а диктовалось функциональной целесообразностью, и оно оказывалось  тем более эффективным, чем более  приближалось к автоматизированному, эмансипировалось от индивидуальных мотивов, привходящих психологических наслоений, чем более человек становился работником. Более того, деятельность человека в качестве субъективного элемента социальной системы (работника, функционера, деятеля) не просто выносила за скобки моральные различия в традиционном значении, но часто требовала способности действовать аморально. Первым этот шокирующий аспект применительно к государственной деятельности исследовал и теоретически санкционировал Макиавелли, показав, что нельзя быть хорошим государем, не будучи в то же время моральным преступником. Аналогичное открытие в экономической науке сделал А. Смит. Он установил, что рынок приводит к богатству народов, но не через альтруизм субъектов хозяйственной деятельности, а, напротив, через их эгоистическое стремление к собственной выгоде (эта же мысль, выраженная в форме коммунистического приговора, заключена в знаменитых словах К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что буржуазия в ледяной воде эгоистического расчета потопила священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности). И наконец – социология, доказавшая, что свободные, морально мотивированные действия индивидов (самоубийство, воровство и т.п.), рассмотренные по законам больших чисел как моменты общества в целом, выстраиваются в закономерные ряды, которые оказываются более строгими и устойчивыми, чем, например, сезонная смена климата (как тут не вспомнить Спинозу, говорившего, что, если бы брошенный нами камень обладал сознанием, то он бы думал, что летит свободно).¹⁴

Словом, современное сложноорганизованное, деперсонализированное общество характеризуется  тем, что совокупность профессионально-деловых  качеств индивидов, определяющих их поведение в качестве социальных единиц, мало зависит от их личностных моральных добродетелей. В своем  общественном поведении человек  выступает носителем функций  и ролей, которые ему задаются извне, самой логикой систем, в  которые он включен. Зоны личностного  присутствия, где решающее значение имеет то, что можно назвать  моральной воспитанностью и решимостью, становятся все менее важными. Общественные нравы зависят уже не столько  от этоса индивидов, сколько от системной (научной, рационально упорядоченной) организации общества в тех или  иных аспектах его функционирования. Общественная цена человека определяется не только и не столько его личными  моральными качествами, сколько моральной  значимостью того совокупного большого дела, в котором он участвует. Мораль становится по преимуществу институциональной, трансформируется в прикладные сферы, где этическая компетенция, если вообще можно здесь говорить об этике, определяется в решающей мере профессиональной компетентностью в специальных областях деятельности (бизнесе, медицине и т.д.). Философ-этик в классическом понимании становится излишним.¹⁵