История жизни и творческий путь П.Я.Чаадаева

     То есть жестокая национальная  самокритика, отважным выразителем  которой выступил Чаадаев,  не  была актом безнадежности, основанием  для отчаяния.

    Чаадаев одним из первых в  России - да и не только в  России - разрабатывал философию  истории. Он считал, что история - ключ к пониманию народов, их  судьбы, что наука накопила достаточно  фактов - нужно их осмыслить. Простой, как он говорил, «хронологизм» и «фактособирательство» здесь не помогут.

   Необходимо осмыслить прошлое  России для того, чтобы оценить  не только ее современное состояние, но и будущее. Это прошлое предстало  под пером Чаадаева в его  первом «Философическом письме»  трагичным, почти беспросветным. Нужна  была безоглядная отвага, не меньшая  чем в Бородинском бою, чтобы, сгустив краски, заставить людей  очнуться, сбросить мишуру самообольщения, самолюбования. Россия предстала  под его пером пространством  на обочине истории. Весь мир  перестраивался заново, писал философ, а у нас ничего не созидалось; мы по-прежнему прозябали, забившись  в свои лачуги, сложенные из  бревен и соломы. Новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас, печально замечает Чаадаев. Причина же этой вековой отсталости - приверженность к дряхлым византийским древностям, отчуждение от западного мира, неподвижность православия по отношению с энергичным и организованным католицизмом.

      Россия оказалась как бы вне  культурного пространства, она не  принадлежит Западу с его прогрессом, но она столь же чужда нехристианскому  Востоку. В результате: «Сначала - дикое  варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное  чужеземное владычество, дух которого  позднее унаследовала наша национальная  власть, - такова реальная история  нашей юности».

    Русский народ предстает под  пером Чаадаева не богоизбранным, не богоносным (таких вообще не существует!), а бого-оставленным, самой судьбой отброшенным на обочину истории. Только приобщение к подлинному современному христианству, а не к застывшей византийской традиции выведет Россию на путь мировой цивилизации. Религия, по Чаадаеву, основа культуры и нравственности. Но это были рассуждения не богослова, а философа и историка. При всем значении, которое он придавал религии, она рассматривалась им как сила, влияющая на общество, культуру, нравственность, поведение людей, а не как самоцель.

     Петр Яковлевич полагал, что преимущества  исторической молодости России  в конечном счете принесут  плоды. Великие идеи свободы, просвещения, разума, говорил он, «найдут у  нас более удобную почву для  своего осуществления, чем где-либо, потому что не встретят ... ни  закоренелых предрассудков, ни старых  привычек, ни упорной рутины». Поэтому  первое преимущество, которым обладает-Россия, - это «девственность, нетронутость национального самосознания в отличие от Запада, имеющего не только тысячелетний духовный опыт, но и тяжелый груз   привычек, предрассудков, догм.

      Второе же преимущество Росси  тоже определяется ее молодостью. Она не замкнута, открыта, свободна  для восприятия любого опыта  и любой культуры, ее ничто  не стесняет. Чаадаев пророчески  предвидит, что «Россия призвана  к необъятному умственному делу ... дать в свое время разрешение  всем вопросам, возбуждающим споры  в Европе». Дальнейшая история  нашего отечества показала, что  его взлеты и падения, трагические  страницы и великие достояния  напряженно изучались и воспринимались  всем миром. И высоты духа - русское  Возрождение начала XX века, завоевания  литературы, балета, музыки, театра, обогатившие  всю мировую культуру. И попытки  создания общества социальной  справедливости в разоренной  войнами и революциями стране  ценой неимоверных жертв. Обо  всем этом мы думаем, читая  Чаадаева, и понимаем, что история  России продолжается и ее великий  и горький опыт ценен не  только для Европы, но прежде  всего для нее самой. И опыт этот говорит, что народ сам творит свою судьбу. Чаадаев и это предвидел. Он писал одному из своих друзей: «В нас есть, на мой взгляд, изумительная странность. Мы сваливаем всю вину на правительство. Правительство делает свое дело, только и всего, давайте делать свое».

       Еще одно преимущество России, дающее надежду на ее будущее, заключено в особенностях православия. При всем отрицательном к нему  отношении Чаадаев понимал, что  высоко ценимый им католицизм, с его активностью и успехами  в делах земных, все же запятнал  себя ужасами инквизиции и  лицемерием иезуитов. Православие  же, с его аскетизмом, духовностью, еще сохранило черты первоначального  христианства.

Все это давало Чаадаеву проблеск надежды на будущее возрождение России.

4.КРИТИКА ЧААДАЕВА В ЛИЦЕ  СОВРЕМЕННИКОВ.

    Сенатор Татищев, получив пятнадцатый  номер «Телескопа», сразу же написал  министру просвещения Уварову, что  произведение Чаадаева - это филиппика, возбуждающая негодование и отвращение. Сам факт его публикации он  расценил как не только богохульство  автора против святой православной  церкви, но и как свидетельство  о вероятном существовании «политической  секты в Москве». Татищев предлагал  выдать Чаадаева церкви на  расправу. Министр же Уваров сразу  доложил императору, что статья  Чаадаева «предосудительная в  религиозном и политическом отношении». На донесении особой комиссии  «собственною его величества  рукою» было начертано: «Чаадаева  продолжать считать умалишенным  и как за таковым иметь медико-полицейский  надзор». Журнал «Телескоп», поместивший  «Философическое письмо», был запрещен, редактор - видный ученый и критик  Н. Надеждин - выслан из Москвы, цензор - ректор Московского университета - отстранен от должности.

             Таков был сценарий официальной  расправы, и он сохранился на  долгие, долгие годы... «Клеветник», «доморощенный философ с Басманной» - таковы были основные клише патриотов-добровольцев.

      Примечательно и по-своему поучительно  для понимания многих последующих  событий и ситуаций такое психологическое  явление - критиками, причем злыми  и несправедливыми критиками, Чаадаева  выступили и талантливые литераторы - современники. Это и Николай  Языков, когда-то любимый поэт  декабристов, написал уже в сороковых  годах программное стихотворение  «К ненашим», где от имени «наших» обличал всех, кто осмеливался увидеть в России черты отсталости и говорил о необходимости прогрессивных изменений. Досталось всем: и историку Грановскому - «сладкоречивый книжник, оракул юношей-невежд», и Герцену - «поклонник темных книг и слов», и, конечно, Чаадаеву - «жалкий старик, торжественный изменник, надменный клеветник». И все вместе: «Умолкнет ваша злость пустая, замрет неверный ваш язык». Потому что: «Не любо вам святое дело и слава нашей старины».

      Не довольствуясь этим. Языков  через две недели пишет стихотворное  обличение «К Чаадаеву», где Петр  Яковлевич обвиняется в том, что  «лобызает туфлю пап», что «Вполне  чужда тебе Россия // , Твоя родимая  страна!» Другой талантливый поэт, герой войны 1812 года, Денис Давыдов  в «Современной песне» представил  Чаадаева одним из гротескных  персонажей, населявших московские  гостиные. Эти «мошки да букашки», все эти либералы, противники  деспотизма и сторонники равенства, паркетные шаркуны, пустые болтливые  ничтожества отвратительны ему, Давыдову, помнящему громы войны, когда «Был век бурный, дивный  век // Громкий, величавый». Поэта можно  понять. Но как объяснить поразительное  смешение взгляда, когда среди  этих «насекомых» изображен Петр  Чаадаев - «Старых барынь духовник // Маленький аббатик»?

    Петр Чаадаев, такой же герой  Отечественной войны, человек несгибаемого  мужества не только на поле  боя, но - что не легче - ив жизни  мирной. Бурные выпады поэтов  встретили дружное осуждение  лучших людей России. Не только  Герцена, Некрасова, Белинского, Дельвига, но и близких Языкову людей, таких как славянофил Аксаков, поэтесса К. Павлова. И только П. Чаадаев остался невозмутим, прочитав «Современную песню», он отметил в альманахе несколько строф и написал на полях: «Это - я». Философ знал, на что идет, был готов на все - на злобные выпады, на разочарование друзей, на поэтические преувеличения. Он был убежден в своей правоте и поэтому не боялся уточнять и даже исправлять некоторые из своих суждений. Только один современник Чаадаева смог достаточно и поддержать философа, и возразить ему. Это был Пушкин - гений поэзии и великий русский мыслитель, чей могучий интеллект нам еще предстоит понять и оценить должным образом.

      Пушкин, следуя мудрости античного  философа, полагавшего, что «Платон  мне друг, а истина дороже», смог  сказать своему другу Петру  Чаадаеву всю правду о его  письме - и одобрение, и решительное  опровержение. Так же как и  Чаадаев, поэт оскорблен неуважением  к человеку, его достоинству, которое  господствует в России. Так же  как Чаадаев, восстает он против  подавления справедливости и  истины вокруг себя.Я презираю это, говорит Пушкин. Но тут же клянется честью, «что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю». И он отвергает суждения Чаадаева о ничтожестве отечественной истории. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству..., вопрошает он, как, неужели все это не история? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история!.. А Александр, который привел нас в Париж? Пушкин напоминает о том, что сама христианская цивилизация, в том числе и католическая Европа, были спасены Россией, ее мученичеством, ее противостоянием монгольскому нашествию. Это были горькие, но правдивые слова друга, и Чаадаев так и оценил их.

5. «ФИЛОСОФСКИЕ ПИСЬМА»

     Всякий мыслитель, собирающийся вынести на суд  публики свои философско-исторические  построения, должен был определить  свое отношение к тому, что  было сделано просветителями. Не  был исключением в этом плане  и Петр Яковлевич Чаадаев. Основное  его произведение — «Философические  письма» (1829—1830) — было написано  по-французски не только из-за  отсутствия устоявшейся и общепринятой  русскоязычной философской терминологии, но прежде всего в надежде  на публикацию за границей. При  жизни Чаадаева из восьми писем  было издано только первое  в 1836 году. И эта публикация сделала  его известным. Популярность письмам  придали как обстоятельства их  создания, так и суггестивная  манера изложения, способ преподнесения  материала, намеренно провокативная интерпретация русской истории, что осознавал и сам Чаадаев, именуя свои соображения «парадоксами» и «странными новостями».

      «Философические  письма» непосредственно не посвящены  философии истории. Сам Чаадаев  называл их письмами о «религиозном  чувстве» или «мыслями о религии», а самого себя — «христианским  философом». Тем не менее, проблема  русской и европейской истории, отношение к философии истории  занимают у Чаадаева важное  место. Он постоянно возвращается  к историографическим вопросам  и дает им историософское толкование.       Принимаясь за изложение своих взглядов, Чаадаев исходил из идеи, что формы повседневной жизни или «бытовые образцы», «инстинкты» создают народ, придают ему неповторимые черты, делают его личностью. Именно из анализа повседневной жизни у Чаадаева и вырастает столь яркое и прежде всего сохраняющееся в памяти противопоставление Запада России, русской истории европейской.

    Народы Западной  Европы, утверждает Чаадаев, как  раз и представляют собой такие  личности, несмотря на все свое  своеобразие, они имеют «общее  лицо, семейное сходство». Чаадаев  даже говорит о «физиологии  европейца». Все это — результат  общих форм повседневной жизни, отражающей и повторяющей постоянно  из века в век одни и те  же представления. Для европейцев  это представления о долге, справедливости, праве, порядке. Но эти представления  не возникают на пустом месте. Они черпаются из истории и  создаются в истории, точнее в  тех первоначальных событиях, из  которых складывается общество. История Запада говорит о постоянном  прогрессе европейских народов. И этот прогресс в первую  очередь ощутим в повседневной  жизни. Чаадаев даже склонен обожествлять Запад, считая, что в нем уже в какой-то мере реализовалось Царство Божие. Западная цивилизация рождает у Чаадаева утопические настроения и дает ему основание мечтать о создании в будущем «нового общества» на принципах прогресса, то есть на тех принципах, которые уже реализуются в европейской жизни и реализовались в истории Запада.

      Характеристика  России дается Чаадаевым через  противопоставление Западу. Он намеренно  приводит гипертрофированные оценки  русской истории и жизни. Русский  народ, согласно его взглядам, оказался  вне истории, по крайней мере, у России нет достойной истории, у истоков создания общества  и государства нет ярких, героических  событий. Начало русской истории  тускло и безлико, его последующий  ход столь же не примечателен. Оказавшемуся на обочине исторического  процесса русскому народу «не  было никакого дела до великой  всемирной работы», поэтому мы  лишь «пробел в интеллектуальном  порядке». Не принадлежа ни Востоку, ни Западу, русские оказались  «межеумками», «чужими для самих  себя», «незаконнорожденными детьми»  истории. Ничем, не отличившись в  истории, России остается лишь  преподать «урок» всему остальному  миру. В чем этот урок, Чаадаев  умалчивает. Причина такого печального  исторического итога «нашей своеобразной  цивилизации» кроется, на взгляд  Чаадаева, в неправильном устройстве  повседневного быта. Выход из  плачевного положения, в котором  оказалась Россия — ориентация  на Запад. Судьба России теперь  зависит от судьбы Запада.

  «Выстрел в ночи», как назвал  Герцен первое «Философическое  письмо», напомнило людям тридцатых  годов, что идеи декабристов живы. Не способы их борьбы, не восстание 14 декабря - их осудил Чаадаев, - а  идеи протеста против крепостнического  рабства, против абсолютной власти  монарха, против подавления личности - эти идеи оказались живы. И  нужна была безоглядная смелость, чтобы открыто сказать о них. Это был поистине акт национальной  самооценки, продиктованный искренней, непоказной любовью к России.