Хронотоп художественного произведения М.М. Бахтина

  Литературные хронотопы имеют прежде всего сюжетное значение, являются организационными центрами основных описываемых автором событий. «В хронотопе завязываются и развязываются сюжетные узлы. Можно прямо сказать, что им принадлежит основное сюжетообразующее значение».

  Несомненно также изобразительное значение хронотопов. Сюжетные события в хронотопе конкретизируются, время приобретает чувственно-наглядный характер. Можно упомянуть событие с точным указанием места и времени его свершения. Но чтобы событие стало образом, необходим хронотоп, дающий почву для его показа-изображения. Он особым образом сгущает и конкретизирует приметы времени — времени человеческой жизни, исторического времени — на определенных участках пространства. Хронотоп служит преимущественной точкой для развертывания «сцен» в романе, в то время как другие «связующие» события, находящиеся вдали от хронотопа, даются в форме сухого осведомления и сообщения. «...Хронотоп как преимущественная материализация времени в пространстве является центром изобразительной конкретизации, воплощения для всего романа. Все абстрактные элементы романа — философские и социальные обобщения, идеи, анализы причин и следствий и т. п. — тяготеют кхронотопу, через него наполняются плотью и кровью».

  Бахтин подчеркивает, что хронотопичен всякий художественно-литературный образ. Существенно хронотопичен сам язык, являющийся исходным и неисчерпаемым материалом образов. Хронотопична внутренняя форма слова, т. е. тот опосредствующий признак, с помощью которого первоначальные пространственные значения переносятся на временные отношения. Следует принимать во внимание также хронотопы автора произведения и слушателя-читателя.

  Границы хронотопического анализа, отмечает Бахтин, выходят за пределы искусства и литературы. Во всякой области мышления, включая и науку, мы имеем дело со смысловыми моментами, которые как таковые не поддаются временным и пространственным определениям. Например, математические понятия, используемые для измерения пространственных и временных явлений, сами по себе не имеют пространственно-временных определений и являются только предметом нашего абстрактного мышления.   Художественное мышление, как и абстрактное научное мышление, также имеет дело со смыслами. Художественные смыслы тоже не поддаются пространственно-временным определениям. Но любые смыслы, чтобы войти в наш опыт (притом социальный опыт) должны принять какое-либо пространственно-временное выражение, т. е. принять знаковую форму, слышимую и видимую нами. Без такого пространственно-временного выражения невозможно и самое абстрактное мышление. «...Всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов».

  Особый интерес представляет данное Бахтиным описание хронотопов трех типов романа: средневекового рыцарского романа; «Божественной комедии» Данте, предвещающей уже кризис средневековья; романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», знаменующего формирование мировоззрения новой исторической эпохи, притом в прямой борьбе со старым средневековым мировоззрением.

  В рыцарском романе герой и тот чудесный мир, в котором он действует, сделаны из одного куска, между ними нет расхождения. Мир — это не национальная родина, он повсюду равно чужой. Герой переходит из страны в страну, совершает морские путешествия, но повсюду мир един, его наполняет одна и та же слава, одно и то же представление о подвиге и позоре. Авантюрное время рыцарского романа совершенно не совпадает с реальным временем, дни не равны дням, а часы часам. Субъективная игра со временем, его эмоционально-лирические растяжения и сжатия, сказочные и сновиденческие его деформации доходят до того, что исчезают целые события как небывшие. Нарушению элементарных временных соотношений в рыцарском романе сопутствует субъективная игра с пространством. Имеет место не просто фольклорно-сказочная свобода человека в пространстве, а эмоционально-субъективное, отчасти символическое искажение пространства.

  Анализ средневековой живописи также показывает, что свободное обращение средневекового художника с элементарными пространственными отношениями и перспективами подчинялось определенной системе и было направлено в конечном счете на представление незримого, нематериального небесного мира в зримых земных образах. Влияние средневековой потусторонней вертикали было настолько сильным, что весь пространственно-временной мир подвергался символическому переосмыслению.

  Формообразующее устремление Данте также направлено на построение образа мира по чистой вертикали, замену всех временно-исторических разделений и связей чисто смысловыми, вневременно-иерархическими разделениями и связями.

  Данте дает изумительную пластическую картину мира, напряженно живущего и движущегося по вертикали вверх и вниз: девять кругов ада ниже земли, над ними семь кругов чистилища, над ними десять небес. Внизу — грубая материальность людей и вещей, вверху — только свет и голос. Временная логика этого мира — чистая одновременность всего, сосуществование в вечности. Всё, что на земле разделено временем, в вечности сходится в чистой одновременности. Разделения «раньше» и «позже», вносимые временем, несущественны. Их нужно убрать. Чтобы понять мир, следует сопоставить всё в одном времени и узреть мир как одномоментный. Только в чистой одновременности или, что то же самое, во вневременности раскрывается истинный смысл существующего, ибо то, что разделяло их — время, лишено подлинной реальности и осмысливающей силы.

  Вместе с тем у Данте, смутно чувствующего конец своей эпохи, образы людей, населяющие его вертикальный мир, глубоко историчны и несут на себе приметы своего времени. Образы и идеи наполнены мощным стремлением вырваться из вертикального мира и выйти на продуктивную историческую горизонталь, расположиться не по направлению вверх, а вперед. «Каждый образ полон исторической потенцией и потому всем существом своим тяготеет к участию в историческом событии во временно-историческом хронотопе». Отсюда исключительная напряженность мира Данте. Она создается борьбой живого исторического времени с вневременной потусторонней идеальностью; Вертикаль как бы сжимает в себе мощную рвущуюся вперед горизонталь. Именно эта борьба и напряженность художественного ее разрешения делают произведение Данте исключительным по силе выражения его эпохи, точнее, рубежа двух эпох.

  Необходимо отметить двойственную реальность средневекового изображения, призванного, с одной стороны, отобразить «верх» средневековой вертикали в земных, вещных образах и набросить тем самым систему потусторонних связей на земную жизнь, а, с другой, не допустить чрезмерного «приземления» «верха», непосредственного отождествления его с земными объектами и их отношениями.

  Творчество Рабле знаменовало начало разрушения средневековых романных хронотопов, отличавшихся не только недоверием, но даже пренебрежением к земному пространству и времени. Характерный для Рабле пафос реальных пространственных и временных далей и просторов был свойственен и другим великим представителям эпохи Возрождения (Шекспир, Камоэнс, Сервантес).

  Неоднократно возвращаясь к анализу романа Рабле « Гаргантюа и Пантагрюэль», Бахтин так описывает хронотоп данного романа, находящегося в резком противоречии с типичными хронотопами средневековых романов. В раблезианском хронотопе бросаются в глаза необычайные пространственно-временные просторы. Жизнь человека и все его действия связываются с пространственно-временным миром, при этом устанавливается прямая пропорциональность качественных степеней («ценностей») предметов их пространственно-временным величинам (размерам). Всё ценное, всё качественно положительное должно реализовать свое качественное значение в пространственно-временной значительности, распространиться как можно дальше, существовать как можно дольше, и всё действительно позитивное неизбежно наделено и силой для такого пространственно-временного расширения. С другой стороны, всё качественно отрицательное — маленькое, жалкое и бессильное — должно быть вовсе уничтожено, и оно не в состоянии противостоять своей гибели. Например, если жемчужины и драгоценные камни хороши, то их должно быть как можно больше, и они должны иметься повсюду; если какая-то обитель достойна похвалы, в ней имеется едва ли не десять тысяч уборных и в каждой из них висит зеркало в раме из чистого золота, отделанной жемчугом. «...Всё доброе растет, растет во всех отношениях и во все стороны, оно не может не расти, потому что рост принадлежит к самой природе его. Худое же, напротив, не растет, а вырождается, оскудевает и гибнет, но в этом процессе оно компенсирует свое реальное уменьшение лживой потусторонней идеальностью». В раблезианском хронотопе категория роста, притом реального пространственно-временного роста, — одна из самых фундаментальных категорий.

  Этот подход к соотношению добра и его величины в пространстве и времени прямо противоположен средневековому мировоззрению, согласно которому ценности враждебны пространственно-временной реальности как суетному, бренному и греховному началу. Усматриваемые средневековьем связи вещей являются не реальными, а символическими, так что большое вполне может символизироваться малым, сильное - слабым и немощным, вечное - мигом.

 Задача Рабле - очищение и восстановление реального мира и человека. Отсюда стремление освободить пространственно-временной мир от разлагающих его элементов потустороннего мировоззрения, от символического и иерархического осмысления этого мира. Необходимо разрушить и перестроить ложную средневековую картину мира, для чего следует порвать все ложные иерархические связи между вещами и идеями, уничтожить разъединяющие идеальные прослойки между вещами и дать последним возможность вступить в свободные, присущие их природе сочетания. На основе нового соседства вещей должна раскрыться новая картина мира, проникнутая реальной внутренней необходимостью. У Рабле разрушение старой картины мира и построение новой неразрывно сплетены друг с другом.

  Еще одна особенность раблезианского хронотопа — новое значение, новое место человеческой телесности в реальном пространственно-временном мире. Человеческое тело становится конкретным измерителем мира, мерой его реальной весомости и ценности для человека. В соотнесении с конкретной человеческой телесностью и остальной мир приобретает новый смысл и конкретную реальность, вступает не в средневековую символическую связь с человеком, а в материальный пространственно-временной контакт с ним.

  Средневековая идеология воспринимала человеческое тело только под знаком тленности и преодоления. В реальной жизненной практике господствовала грубая и грязная телесная разнузданность. В картине мира Рабле, полемически направляемой против средневекового мира, человеческая телесность (и окружающий мир в зоне контакта с этой телесностью) проти вопоставляется не только средневековой аскетической потусторонней идеологии, но и средневековой разнузданной и грубой практике.

  Средневековая целостность и закругленность мира, еще живая во времена Данте, постепенно разрушилась. Задачей Рабле было собрать распадающийся мир на новой, уже не религиозной, а материальной основе. Историческая концепция средневековья (сотворение мира, грехопадение, первое пришествие, искупление, второе пришествие. Страшный суд) обесценила время и растворила его во вневременных категориях. Время сделалось началом только разрушающим, уничтожающим и ничего не созидающим. Рабле отыскивает новую форму времени и новое отношение времени к пространству. Он создает хронотоп, противопоставляющий эсхатологизму продуктивное творческое время, измеряемое созиданием, ростом, а не разрушением. «Пространственно-временной мир Рабле — вновь открытый космос эпохи Возрождения. Это прежде всего географически отчетливый мир культуры и истории. Далее, это астрономически освещенная Вселенная. Человек может и должен завоевать весь этот пространственно-временной мир».

  Сопоставление раблезианского хронотопа в описании Бахтина с хронотопом рыцарского романа и хронотопом Данте позволяет яснее почувствовать своеобразие средневековых хронотопов и особенности той культуры, порождением которой они явились.

  Время Достоевского, как и особенности категории пространства в его романах, объясняются полифоническим диалогом: «Событие взаимодействия полноправных и внутренне незавершенных сознаний требует иной художественной концепции времени и пространства, употребляя выражение самого Достоевского, «неэвклидовой» концепции», т.е. хронотопа. Категория пространства у Достоевского раскрыта Бахтиным на страницах, написанных не только ученым, но и художником: «Достоевский «перескакивает» через обжитое, устроенное и прочное, далекое от порога, внутреннее пространство домов, квартир и комнат Достоевский был менее всего усадебно-домашне-комнатно-квартирно-семейным писателем».

Заключение

  Особенностью описания М.М. Бахтиным категорий пространства и времени, изучение которых в разных моделях мира стало позднее одним из основных направлений исследования вторичных моделирующих семиотических систем, является внедрение понятия «хронотоп». В своем докладе, прочитанном в 1938 году, свойства романа как жанра М.М. Бахтин в большей степени выводил из «переворота в иерархии времен», изменения «временной модели мира», ориентации на незавершенное настоящее. Рассмотрение здесь — в соответствии с разобранными выше идеями — является одновременно семиотическим и аксиологическим, так как исследуются «ценностно-временные категории», определяющие значимость одного времени по отношению к другому: ценность прошлого в эпосе противопоставляется ценности настоящего для романа. В терминах структурной лингвистики можно было бы говорить об изменении соотношения времен по маркированности (признаковости) — немаркированности.

  Воссоздавая средневековую картину космоса, Бахтин приходил к выводу о том, что «для этой картины характерна определенная ценностная акцентировка пространства: пространственным ступеням, идущим снизу вверх, строго соответствовали ценностные ступени». С этим связывается роль вертикали (там же): «Та конкретная и зримая модель мира, которая лежала в основе средневекового образного мышления, была существенно вертикальной», что прослеживается не только в системе образов и метафор, но, например, и в образе пути в средневековых описаниях путешествий. К близким выводам пришел П.А. Флоренский, отмечавший, что «искусство христианское выдвинуло вертикаль и дало ей значительное преобладание над прочими координатами <.„> Средневековье увеличивает эту стилистическую особенность христианского искусства и дает вертикали полное преобладание, причем этот процесс наблюдается в западной средневековой фреске», <...> «важнейшую основу стилистического своеобразия и художественный дух века определяет выбор господствующей координаты».