Информационная война в Чечне

     Когда требуется постепенно сформировать нужное мировоззрение. Чтобы «промыть мозги» целому обществу, совершить над ним крупную программу манипуляции и отключить здравый смысл нескольких поколений, надо в первую очередь разрушить историческую память.

     Этот  эффект в действии можно видеть на примере воздействия на аудиторию  так называемых «сепаратистских сайтов» Чечни - СМИ, издаваемых террористами. В них вся история взаимоотношений Чечни и России преподносится как одна жестокая, кровавая и бессмысленная бойня, осуществляемая «имперскими приспешниками» и русскими «великодержавными шовинистами». Вне внимания аудитории остаются реальные исторические факты, подтвержденные многочисленными исследователями, и на поверхности виден лишь сильный эмоциональный накал, сдерживаемый (или не сдерживаемый) тонкой пленкой событий, реально имевших место.

     Следует отметить, что в последние годы в России предпринимаются кое-какие  шаги в данном направлении. В первую очередь они связаны с формированием  благоприятного общественного мнения относительно действий власти по разрешению чеченского конфликта. Для этого, в частности, активно используется и масс-культура. Примером служат снятые по прямому заказу российских органов спецпропаганды многочисленные телесериалы о спецназе, о милиционерах - о «наших ребятах», простых и справедливых, которые мужественно сражаются в Чечне «за нас с вами».

     Во  время второй военной кампании в  Чечне правительство кардинально  изменило свою информационную политику, взяв под жесткий контроль внутригосударственное  циркулирование информации о конфликте. Секретарь Совета безопасности РФ Сергей Иванов призывал СМИ последовательно вести информационную войну против чеченских террористов. «Если СМИ не доверяют официальным источникам, могут использовать чеченских информаторов, то главное – не пускать их в прямой эфир. Пять лет назад мы проиграли в этом, сейчас нельзя наступать на те же грабли. Ведь и международное право, и мировой опыт на нашей стороне. Член Ирландской республиканской армии ни под каким видом не получит эфир в Великобритании. Так предписывает закон: террорист не должен использовать СМИ в своих целях. А у нас что получается? Бандиты дают интервью, выходят в прямой эфир».

     Тем временем западные телекомпании периодически показывают кадры военных преступлений федеральных войск в Чечне. Эти  акции считаются проявлениями информационной войны между Западом и Россией. «Крайне тенденциозной, а часто ложной и откровенно антирусской была осенью и зимой 1999/2000 г. та информация о войне в Чечне, которая публиковалась на страницах большинства западных газет и журналов. Очень редко публиковались сообщения официальных российских военных источников или даже не особенно объективных российских газет. Преимущество отдается до сих пор сообщениям из чеченских источников. В большинстве случаев эти сообщения являли собой дезинформацию, которую нет смысла опровергать».

     Тем не менее, в этот раз Россия одержала безусловную победу в информационной войне, результатом которой стало  то, что, по данным социологических  опросов, среди россиян растет количество сторонников ввода федеральных  войск в Чечню, а также тех, кто считает Чечню частью России. Несмотря на значительные людские потери со стороны военнослужащих и мирного населения, на возникновение сложной гуманитарной ситуации и постоянного давления (порой предвзятого и субъективного по своей сути) со стороны Запада, это существенным образом не сказывается на общественном мнении россиян в понимании ими предпринимаемых действий.

     К числу нового инструментария второй чеченской компании следует отнести  четкий вербальный отбор слов для  описания ситуации. Таким новым словом стала «зачистка». Весьма симптоматично его комментирует журнал «Итоги»: «Когда мы говорим очистить, уместно спросить себя: от чего? А слово зачистить даже грамматически устроено так, что такого вопроса не предполагает. Зачистить – и все тут. Поэтому человек, слыша в «Новостях» по сто раз на дню, что что-то там опять зачистили, и имея полное ощущение, что он в курсе событий, может в сущности весьма туманно представлять себе, что именно происходит». Петр Вайль перечисляет также другие замены: «Это не война, а антитеррористическая операция», «Идет освобождение территорий», «Федеральные войска заняли, федералы продвинулись». Сюда же можно добавить пример с употреблением/неупотреблением слова «граница» по отношению к Чечне. Поскольку пересечение границы предполагает акт агрессии, это слово быстро исчезло из лексикона.

     Чечня-2 показала возможности контроля масс-медийного  пространства по следующим параметрам:

• контроль вербальных обозначений, еще одним примером чего служат «ковровые/точечные бомбометания», которые, как и «зачистка», убирают из поля сознания смертоносный характер;
• контроль визуальной картинки, в соответствии с которым на телеэкране отсутствует изображение раненых, потери техники со стороны федеральных войск;
• контроль единства интерпретации, в данном случае было отдельное указание министерства Лесина, запретившего показ на телеэкране интервью со стороны боевиков.

     Соответственно, для западной аудитории активно  порождалась идеология антитеррористической операции, что удачно вписывается  в модель мира западного человека.

     Первый  этап данной войны еще не характеризовался подобной четкостью. На экране промелькнули интервью Хаттаба и других боевиков. Возникли трения с некоторыми субъектами Федерации по поводу отправки в Чечню  новобранцев. Все это было исправлено. Картинка войны стала такой, какая требуется для военных. К числу методов, в том числе и психологического воздействия, следует причислить и акцент на непризнании Масхадова в качестве законного президента, разного рода «заигрывание» с оппозицией ему. Дестабилизация лидера достаточно часто используется в подобных ситуациях.

     Одна  из главных задач пропагандистской войны - лишить противника возможности  публично высказать свою позицию.  Так поступало российское правительство, лишая широкую общественность возможности услышать, кроме как через альтернативные источники, точку зрения и требования сил, противостоящим Российской Федерации в Чечне.

     Информационная  блокада всегда тесно связана  с информационным доминированием. Это  две стороны одной медали. К  ним прибегают как в случае военных действий, так и в мирное время (например, во время выборов). Имеет место создание информационного вакуума по какому-то вопросу с последующим распространением тенденциозно подобранной информации о нем.

     Для создания информационного вакуума российские власти, в частности, использовали Федеральный конституционный закон от 30.01.2002 №1-ФКЗ «О военном положении», принятый Государственной Думой 27 декабря 2001 года, одобрен Советом Федерации 16 января 2002 года. В статье 1 «Военное положение» этого закона сказано, что под военным положением понимается особый правовой режим, вводимый на территории Российской Федерации или в отдельных ее местностях в соответствии с Конституцией Российской Федерации. Президентом Российской Федерации в случае агрессии против Российской Федерации или непосредственной угрозы агрессии, а целью введения военного положения является создание условий для отражения или предотвращения агрессии против Российской Федерации.

     Использование этого закона фактически позволило ввести цензуру в российских средствах массовой информации, ограничить их деятельность и подчинить их нуждам государства. Следствием стала полная неинформированность российского, а затем и мирового сообщества о реальном ходе войны в Чечне. 
 
 

           3. Публикации о чеченской войне в средствах массовой информации

     «Восстановление конституционного порядка в Чечне» глубоко задело российское общество, сформировало у значительной его  части резко негативное отношение к конкретным решениям власти. Все это стало поводом для самых разных по характеру попыток разобраться в роли участия в событиях – и их оценке общественным мнением – российских СМИ.

     Чеченский кризис расколол СМИ. На одном берегу оказались те, кто поддерживает позицию власти, на другом – те, кто против нее возражает.

     Со  временем информация из Чечни стала  все более скудной и односторонней. Из противоречивых сообщений военных  и других официальных лиц невозможно было понять, что же там происходит: одержана победа над основными силами противника и осталось подавить лишь мелкие очаги сопротивления, или ситуация серьезна и угрожающа? Наблюдатели-правозащитники, для которых объективность и беспристрастность – основополагающие принципы, фиксировали нарушения прав человека обеими противоборствующими сторонами, давая им соответствующую оценку.

     СМИ стояли на разных позициях: патриотизма  или пацифизма. Инструктивное письмо «О порядке освещения в СМИ  событий вокруг чеченского конфликта  и его информационное обеспечение» опиралось на старые и действующие мифологемы, показывающие чересчур грубый патриотизм. Например:

• «Показывать, что у российской державности в лице нелояльных чеченцев имеется неисправимый враг, выпестованный и поддерживаемый из-за рубежа и фашиствующими элементами из стран СНГ».
• «Избирать уничижительную форму изложения при описании руководителей противника, выявляя всю их примитивность, озлобленность, жестокость и звериную сущность».
• «Создавать информационные массивы, отмечающие мощь и дух российской армии, силу русского оружия. Раскрывать меркантильный интерес чеченских боевиков-бандитов и присущий им страх».

     Профессиональный  язык военных, претендующих на право  толковать войну, нацелен на то, чтобы  скрыть самый большой секрет войны: смерть. «Потери» – это то, что можно найти. «Зачищать» – делать чистым. «Живая сила» – это не люди. А «нелюди» – это та сторона. Они же отщепенцы, бандиты, отморозки, т.е. изгои, на которых никакие законы не распространяются, с которыми переговоры невозможны по определению, «не с кем там вести переговоры».

     Набор «медиологем» войны оказался крайне скуден. При попытке составить  такой словник выясняется, что  он «исчерпывается тремя разделами: разделение на «добрых» (наших) и «злых» (ненаших); весьма неизощренные подмены  всех слов, обозначающих смерть и физическое страдание; попытки прикрыть убийство людей правовой терминологией, подменить его восстановлением справедливости, в варварском понимании – местью».

     Как-то по-своему осмыслив уроки первой чеченской  войны, власть пыталась внедрить в сознание людей представление, а точнее – идеологическое клише: журналист – прежде всего гражданин своей страны. И вот уже введено понятие: журналист не своей профессией занимается, а «участвует в информационной войне». Иначе говоря, власть приучает журналистов к представлению о том, что надо быть прежде всего защитником своей страны.

     В начале 90-х гг. пресса воспринимала себя как «четвертую власть», т.е. как  самостоятельный общественный институт. Это означало, что главные редакторы  и журналисты чувствовали свою ответственность перед обществом и полагали, что пресса может и должна критиковать власть тогда, когда она допускает ошибки. С точки зрения прессы и той «демократической» печати, которая ранее, до данного локального конфликта, поддерживала президента, не говоря уже об оппозиционной печати, война в Чечне была «совершенно бездарной и бессмысленной авантюрой. Войны вообще редко бывают разумными. В чеченской войне толка было столько же, сколько в операции «Лиса в пустыне», а жертв значительно больше. Кроме того, следует помнить, что именно чеченская война дала козыри в руки сторонников расширения НАТО».

     Ситуация  изменилась во второй кампании. У солдат, в отличие от первых дней, когда  не было понятия, почему, в кого нужно  стрелять, зачем нужно стрелять, что это за война, появляется мотивация для ожесточенных военных действий: отомстить за товарищей, которые легли рядом, уничтожить ненавистных чеченцев. Аркадий Удальцов, главный редактор еженедельника «Литературная газета» по этому поводу сказал: «И прессе тут надо бы тонко поработать, потому что такая мотивация может действительно армию повернуть в античеченское русло, против нации как таковой… Пресса должна много еще сделать для того, чтобы в обществе наконец окончательно созрела мысль, что переход армии на профессиональные рельсы, как бы дороги они ни были, – это единственно правильный путь».

     В порвой кампании в вину многим журналистам  ставилось освещение войны с  чеченской стороны. Журналист должен быть объективен, он должен и у «врага»  работать, если такой враг описуем в соответствующих рамках. Он же должен работать и у «своих», если под «своими» подразумевают российские войска. Как отметил Павел Гусев, «но если там не дают работать, а у чеченцев работать дают и, наоборот, способствуют этому, то здесь возникает вопрос: кто виноват в том, что российские журналисты не могут давать, по мнению властей, более объективную и более убедительную информацию со стороны российских войск».

     Условия, при которых приходилось работать журналистам во время войны в  Чечне, не способствовали тому, чтобы общество  осуществляло своё законное права на получение информации. Необходим механизм, с помощью которого интересы общества и журналистов будут информационно защищены.

     Главным для всех журналистов стало «неприятие войны как средства решения политических проблем». О неготовности прессы можно говорить в той степени, в какой не было готово общественное мнение к этой ситуации. Общественное мнение пережило шок, и пресса отразила этот шок.

     Существует  множество вопросов, на которые можно ответить, используя профессиональные нормы. Например, какой уровень насилия показывать на телеэкране? Как показывать жертвы конфликта? Как показывать трупы? С одной стороны, этого нельзя не демонстрировать, особенно когда это превращается в чудовищную проблему, с другой стороны, это ведет к некоторому «одеревенению» аудитории, когда публика становится настолько бесчувственной, что каждую новую долю насилия она воспринимает все спокойнее. Это, кстати, тяжелая проблема, и на сегодняшний день она не до конца разрешена.