Философия позитивизма

Автор работы: Пользователь скрыл имя, 19 Января 2013 в 21:13, реферат

Описание работы

Философия сегодня понимается настолько противоречиво и спорно, что невозможно дать ее однозначное определение. И вместе с тем это не исключает возможность ее классификации по интересам к предметной проблематики: онтология, гносеология, аксиология, философия жизни, языка и т.д.; по методу: трансцендентная, позитивная, феноменологическая, герменевтическая; по социально-политическим взглядам: консервативная, леворадикальная, либеральная и др.; по иным основаниям: научная, ненаучная, профессиональная, житейская, рациональная, нерациональная, светская, религиозная и т.п. Нельзя отказываться и от прежних классификаций по историческим, культурным, национальным и иным различиям

Содержание работы

Введение. 1
История позитивизма. 1
Первая историческая форма позитивизма. 2
Джон Стюарт Милль(20.05.1806-8.05.1873): 5
ABC3  d3 5
Вторая историческая форма позитивизма. 6
Неопозитивизм, аналитическая философия. 8
Семантический идеализм (семантическая философия). 11
Философия лингвистического анализа 11
Заключение. 16
Сноски. 17
Литература. 18
Оглавление. 18

Файлы: 1 файл

позитивизм.doc

— 187.00 Кб (Скачать файл)

Принципиальным для лингвистического анализа является не просто указание на существование в обыденном языке различных, не сводимых друг к другу слоев, контекстов и т. д., а признание того, что количество этих контекстов, в сущности, необозримо (так что бессмысленно было бы ставить задачу выявить их все, скажем, составить полный список языковых «категорий»). Кроме того, и это самое главное, хотя между разными слоями языка, «языками-играми» имеется определенного рода связь и переход, однако данная связь в большинстве случаев исключает возможность выявления каких бы то ни было черт, общих для разных употреблений одного и того же слова. А это значит, что по крайней мере для большинства слов актуально используемого, обыденного языка невозможно дать какие бы то ни было общие дефиниции.

Лингвистические аналитики считают, что философские проблемы возникают  как раз в результате непонимания  логики естественного языка. Поэтому  и решены они могут быть лишь путем  анализа именно этого языка, путем  тщательного выявления и кропотливого описания многообразных контекстов словоупотреблений. Думать, что эти проблемы можно решать путем выявления каких-то общих характеристик тех слов, которые волнуют философов (как это полагала сделать традиционная «метафизика» в своих попытках построить систематическую теорию философских категорий), или же путем построения искусственных языковых систем, в которых словам придается условное значение, весьма удаленное от реального, диктуемого их употреблением (как пытались сделать логические позитивисты, строившие искусственные языковые модели),—значит, по мнению лингвистических аналитиков, идти по явно бесперспективному пути. Нужно, однако, осознать, подчеркивают представители данного философского направления, что этот аппарат при всей его важности непригоден для целей разрешения философских проблем, ибо последние существуют именно как результат непонимания многообразия и несводимости друг к другу различных языковых контекстов. В искусственных же языковых системах терминам не может не придаваться жесткий и однозначный смысл в соответствии с самой идеей таких систем. К тому же смысл, придаваемый в формальной логике логическим константам («все», «некоторые», «и», «или», «если...то», «не», «существует»), весьма далек от многообразия их смыслов в реальном языке. Поэтому выполнение различных задач философского анализа лучше всего достигается средствами неформального анализа неформализованного обыденного языка.

Следует заметить, что между обоими направлениями аналитической философии (лингвистический и логический позитивизм) существует определенного рода связь. Она выражается, во-первых, в том, что сама логика противостояния вынуждает лингвистических аналитиков обсуждать те философские проблемы и их решения, которые были существенны для логического позитивизма. Во-вторых, и это главное, лингвистический анализ унаследовал от логического позитивизма некоторые принципиальные установки в понимании самого характера философской деятельности.

Свою задачу аналитические философы видят в том, чтобы вскрыть источник «метафизических» псевдопроблем и выявить реальный, подлинный смысл слов, неправильно употребляемых философами-метафизиками». Так, например, если путем анализа слова «знать» выявляется, что оно имеет целый ряд контекстуальных значений, между которыми вряд ли можно найти что-либо общее, то, утверждают лингвистические аналитики, не существует какой-либо общей дефиниции знания и, следовательно, задача построения общей философской теории познания лишена смысла.

Представители лингвистического анализа сводят свои задачи к чисто негативным, или, как они сами предпочитают говорить, «терапевтическим», — к элиминации философских проблем, т. е. к избавлению философии от нее самой.

Аналитическая философия превращается, таким образом, в своеобразную «философию философии», занятую лишь теми проблемами, которые предложены философами, и не имеющую ни потребности, ни нужды в том, чтобы заниматься вопросами, которые волнуют представителей специальных наук, или же пытаться решать социально-этические проблемы, поставленные современным социальным развитием.

Философ, не формулирующий никаких  философско-«метафизических» тезисов, не пытающийся решать мировоззренческие проблемы, не конструирующий онтологические или гносеологические системы, зато занятый высокопрофессиональной и специализированной деятельностью по выявлению с помощью особой техники точного смысла слов и выражений, обнаружению и устранению бессмыслицы,— таков идеал лингвистических аналитиков. Философия становится одной из многих специальных дисциплин. В прошлом были великие философы, а теперь впервые в истории появились философы «искусные», подчеркивал Л. Витгенштейн 3.

Конечно, строго говоря, по Витгенштейну, философия—это не наука, а философ не является ученым. В самом деле, ведь философ (имеется в виду философ-аналитик) не похож он  на логика, он занят анализом смысла слов и выражений обычного, актуально используемого языка, описанием того, что реально дано в языке. Философия, таким образом, есть описательная дисциплина, но не в смысле описательной эмпирической науки, которая формулирует те или иные генерализации на основе статистического подсчета разных случаев. Он учил, что познание есть отображение (не зависящих друг от друга) фактов. Суждения являются “философиями истинности” единичных высказываний о фактах, т.е. выводимых из них логическим путем.    

Язык интересует философа не в его  чисто лингвистических качествах, а как носитель значений. При этом одно и то же значение может быть выражено разными языковыми средствами и даже в разных национальных языках. Значения философом могут быть выявлены путем своеобразного «идеального эксперимента», т. е. мысленного представления возможных ситуаций, в которых употребляется то или иное слово, простого «всматривания» в работу языка и фиксирования того, что «непосредственно очевидно».

«Было бы правильно сказать, — пишет  Л. Витгенштейн,— что наш анализ не может быть научным... В наших рассуждениях не должно быть ничего гипотетического. Мы должны избавиться от всяких объяснений, и одно лишь описание должно занять их место. И это описание получает свою способность прояснять, т. е. свою цель в связи с отношением к философским проблемам. Они, конечно, не являются эмпирическими; они разрешаются скорее всматриванием в работу нашего языка, и притом таким образом, чтобы заставить нас осознать эту работу, несмотря на побуждение к ее неверному пониманию. Проблемы разрешаются не путем представления новой информации, но путем нового распределения того, что мы всегда знали» 4.

Дж. Райл также обращает внимание на отличие работы философа-аналитика от работы логика. Излагая его точку зрения, Т. И. Хилл пишет: «...работа философа не совпадает с работой логика — хотя некоторые философы в то же время являются и логиками, — так как в отличие от выводов логика философские аргументы никогда не могут стать доказательствами и не предназначены быть ими. В отличие от доказательств они не имеют посылок. В той мере, в какой работа философа является позитивной, она схожа с усилиями хирурга описать студентам свои действия и затем проконтролировать свои описания путем медленных повторений своих действий» 5.

На основании данной здесь самой  общей характеристики лингвистической философии нетрудно выявить те внутренние противоречия, которые с самого начала разъедают ее и ведут к определенным сдвигам, не только выводящим за рамки этого вида философского анализа, но при известных условиях и за пределы аналитической философии вообще.

В самом деле, лингвистический анализ пытался утвердить себя в качестве некоей специальной дисциплины, хотя и не являющейся наукой в строгом смысле слова, но способной к получению точных и бесспорных результатов, окончательно сбросившей с себя груз «метафизическ,6их» предпосылок. Но это диктовало необходимость отказаться от формулировки какой бы то ни было философской программы и обусловило претензию на отсутствие в этом течении не только каких-либо теоретических установок, принципов, но даже и определенного метода анализа. Выбор того или иного метода означает его предпочтение другим, что неизбежно влечет некоторые «метафизические» следствия. Лингвистические же аналитики претендуют на построение «беспрограммного анализа».

Именно поэтому Л. Витгенштсйну не оставалось ничего другого, как заявить, что «не существует единственного философского метода, хотя действительно существуют различные конкретные методы, подобно различным терапиям» 6.

Логика принятия идеи о возможности  «беспрограммного анализа» заставляет Дж. Райла идти еще дальше и утверждать, что даже методы самой этой школы в философии нельзя считать единственно возможными. Это же обстоятельство обусловливает и принципиальный отказ Л. Витгенштейна от какого бы то ни было общего определения языка (и даже формулировки в общем виде понимания значения как употребления) и предпочтение им конкретного анализа смысла тех или иных слов внутри отдельных «языковых игр».

Вместе с тем, как бы ни хотели лингвистические аналитики избежать «метафизических» следствий путем принятия какой бы то ни было программы, сама необходимость утвердить свое направление в качестве философии, отличной от всех других, по самой логике дела не могла не вести к принятию определенных предпосылок, то ли формулируемых явно, то ли демонстрируемых в самой технике и практике анализа (таков вообще парадокс всякой претендующей на «беспредпосылочность» философии).

Изучение практики лингвистических  аналитиков показывает, что те предпосылки, из которых они реально исходят в своей деятельности, во-первых, носят явно философский (на языке аналитиков «метафизический») характер и, во-вторых, весьма неубедительны. Основной такой предпосылкой является прежде всего сама установка на то, что смысл слов ищется в их обычном употреблении, а корень философских проблем («метафизических псевдопроблем» на языке аналитиков) усматривается в нарушении правил обыденного языка. Однако само понятие «обыденный язык» весьма неясно.

Нужно сказать, что сторонники этого  направления рисуют картину собственной  практики, существенно отличную от простого «всматривания» в факты языка и последующего их описания. Мало просто собирать различные случаи словоупотребления. «Сущность» становится «обозримой» не посредством «анализа» или пассивного наблюдения над тем, что «уже лежит перед глазами», пишет Дж. Райл, а с помощью «нового упорядочения или даже нескольких таких упорядочений, которые я должен произвести... Поэтому-то и нет метода в философии, так как нет метода для изобретения случаев и для упорядочения их... Так же, как нет метода для того, чтобы «быть пораженным» скорее одним фактом, чем другим...» 7.

Но отсюда вытекает возможность (и  неизбежность) разного понимания фактов языка, разного осмысления того, что же считать подлинным, а не мнимым употреблением (значением) того или иного слова.

Сама лингвистическая философия, таким образом, оказывается своеобразным видом «метафизики», выступающей в облачении техники языкового анализа, хотя и не решающейся признать свою подлинную сущность.

Однако если согласиться с тезисом, что невозможно избежать «метафизических» утверждений при лингвистическом анализе, и одновременно принять тезис аналитиков об отсутствии какого бы то ни было предпочтительного метода философствования, то тогда открывается возможность построения самых откровенных «метафизических» концепций, не вступая в формальное противоречие с лингвистическим анализом. Парадоксальность последнего состоит в том, что он заводит свою борьбу с «метафизикой» настолько далеко, что даже само декларирование принципиальной «антиметафизичности» считается «метафизикой». Тем самым в лице лингвистического анализа аналитическая философия доходит до той грани, когда она, по существу, отрицает себя и выводит за собственные пределы.

Отмеченная возможность реализуется  рядом философов. Так, П. Строусон в книге «Индивиды» строит своеобразную «дескриптивную метафизику», пытаясь на основе анализа ряда выражений обычного языка делать заключения о реальной структуре бытия. В книге Ст. Хэмпшира «Мысль и действие» аналитический метод философствования не является единственным и даже главным. Философская концепция, развиваемая Ст. Хэмпширом, в ряде пунктов близка к идеям феноменолога М. Мерло-Понти. Ст. Хэмпшир критикует аналитическую философию за ее претензию на окончательное решение философских трудностей при помощи анализа языка и подчеркивает, что сам обыденный язык следует понимать в процессе бесконечного изменения и развития и в его обусловленности социальными институтами. «Философское исследование никогда не сможет быть завершено» 8,— считает он. Вместе с тем по формальным признакам и П. Строусон, и Ст. Хэмпшир должны быть отнесены к представителям лингвистической философии, поскольку последняя не отвергает никаких философских методов, а оба названных философа не отказываются полностью и от анализа обыденного языка.

Еще одни парадокс лингвистической  философии состоит в том, что решение задачи, которую ставят перед собой аналитики (искоренение философских проблем), должно было бы привести к уничтожению всякой философской деятельности, в том числе и аналитической.

Правда, такой вывод следует  лишь в том случае, когда задачи лингвистического анализа ограничены философской терапией. Если придать деятельности аналитиков также и некоторый позитивный смысл, она может выглядеть более перспективной. В рамках анализа значений обыденного языка единственная возможность позитивной работы может заключаться в том, чтобы исследовать значение не только тех слов и выражений, которые вызывают философские затруднения, но вообще разнообразных языковых форм безотносительно к их связи с философией. По такому пути фактически пошел Дж. Остин. Лингвистический  анализ в этом случае выходит за рамки философии и превращается в какую-то специальную дисциплину (не становясь, впрочем, и лингвистикой). Сам Дж. Остин всячески подчеркивал близость методов своей деятельности к методам естественных наук и считал, что он создает какую-то «новую науку о языке», которая займет место того, что ныне называется философией, выйдя далеко за ее пределы. Если бы обычная грамматика и синтаксис были более общими и одновременно более эмпирическими, считал Дж. Остин, они включали бы в себя многое из того, чем сегодня занимается философия,— последняя в этом случае стала бы научной 9.

Но есть и другой путь превращения  исследования обыденного языка в научное занятие. Признав, что обыденный язык является «формой жизни» и так или иначе связан с социальными институтами, можно исследовать зависимость языка от системы культуры в целом и его изменения в процессе социально-культурного развития человечества. Такой путь предлагает С. Тулмин. По-видимому, это имеет смысл, так же как и изучение усвоения языка ребенком в процессе индивидуального развития психики (работа, подобная той, которую осуществляет швейцарский психолог, философ и логик Ж. Пиаже). Если бы это было сделано, считает Тулмин, то лингвистический анализ привел бы к возникновению новой науки, которая исследовала бы взаимоотношение концептуальных онтогении и философии 10.

Информация о работе Философия позитивизма